Игры взрослых 2

Игры взрослых (2 3 4 5 6 7 8)

          Страница 2

          чным грузом, мать с беспокойством кричит: «Осторожнее!» – и... Любой читатель закончит эту историю: ...тарелки летят на пол. Короче говоря, слово «осторожнее!» часто означает: «Ошибись, чтобы я могла сказать: «Я говорила тебе быть осторожнее». А это и есть конечная цель. «Осторожнее, ха-ха!» – это почти провокация. Прямое указание Взрослого «будь осторожнее» может иметь какой-нибудь позитивный смысл, но сверхозабоченность Родителя или «ха-ха» Ребенка показывает дело с другой стороны.
          В случае с Батчем слова, произнесенные едва протрезвившейся матерью: «Не рано ли тебе пить виски?», могут означать: «Пора уже тебе начать пить, чтобы я могла тебя за это ругать!» Это и есть конечная цель маневра. Батч понял, что ему надлежит рано или поздно так и сделать, чтобы вынуждено привлечь внимание матери – этот скудный эрзац материнской любви. Ее желание, как оно было им интерпретировано, стало родительским указанием. Перед глазами мальчика был пример трудяги-отца, напивавшегося в конце каждой недели. Когда Батчу исполнилось шестнадцать, то родной дядя усадил его за стол и выставил бутылку виски: «Батч, я научу тебя, как надо пить!»
          Отец говорил ему с пренебрежительной усмешкой: «Простоват ты...» Поскольку других разговоров с отцом не было, Батч рано заключил, что так и надо жить – по-простому. Это пример самого бесхитростного мышления, ведь отец ясно показывал, что «ловкачей» у себя в доме он не потерпит. Отец подразумевал: «Когда я здесь, веди себя по-простому»,– и Батч это понял.
          К сожалению, еще есть дети, которые растут в семьях, где отцы много работают и много пьют. Тяжелая работа – это способ у этих людей заполнить время между выпивками. Но выпивка может препятствовать работе, ведь алкоголь – это проклятие для рабочего человека. С другой стороны. работа мешает выпивке. Работа – это проклятие пьющего человека. Следовательно, в этом случае выпивка и работа препятствуют друг другу. Если выпивка – часть жизненного сценария человека, то работа – антисценарий...

          Маленький стряпчий
          Детское мышление дает ребенку возможность обнаружить, что хотят родители «на самом деле», то есть на что они будут реагировать положительно. Эффективно используя эти данные, он выражает свою любовь к ним. Таким образом возникает состояние Я, известное как послушный Ребенок. Послушный Ребенок хочет и умеет вести себя так, что вызывает лишь положительные реакции окружающих. «Неудобное» поведение или «неудобные» чувства он не демонстрирует. При этом приходится держать в узде экспрессивное Я Ребенка. Сочетание, взаимную балансировку этих двух форм поведения осуществляет Взрослый в ребенке, который действует, как чуткий компьютер, определяя соотношение необходимого и возможного в каждый данный момент в каждой данной ситуации. Этот Взрослый умеет изощренно вычислить, чего окружающие хотят и что они стерпят, что их взволнует, а что возмутит, что их ранит, а что заставит испытывать вину, беспомощность или раскаяние. Так что Взрослый в ребенке – это тонкий и чуткий исследователь, а потому мы назовем его Профессором. Фактически он «знает» практическую психологию и психиатрию лучше, чем любой взрослый профессор. За десятилетия обучения и практики взрослый профессор может постичь примерно треть из того, что он знал в четырехлетнем возрасте.
          Когда Ребенок становится полностью послушным, его Профессор обращается к «юридическому» мышлению. Это ему нужно для того, чтобы найти больше возможностей для самовыражения. «Юридическое» мышление начинает складываться в раннем, наиболее пластичном периоде, но реализуется в более позднем детстве. Поощряемое родителями, оно может распространяться и на годы зрелости. В повседневной жизни о «юридическом» мышлении ребенка можно говорить, подразумевая его стремление к придиркам, волоките, его умение выкрутиться и т.п...
          Родители, формулируя тот или иной запрет, обычно полагают что они исчерпывающе описали ситуацию, но не принимают во внимание тонкостей, учитывать которые сами постоянно учат своих отпрысков. Так, юноша, которому давалось наставление «не связываться с женщинами», может толковать это как разрешение «связываться» с особами мужского пола. С точки зрения «юридического» мышления он чист, ибо не делает того, что запрещено родителями. Девочка, которой сказали: «Не разрешай мальчикам себя трогать»,– решает, что она в полном праве сама «трогать» себя. При такой казуистике поведение ее Послушного Ребенка полностью соответствует пожеланиям матери, тогда как ее Естественный Ребенок испытывает все «прелести» онанизма. Мальчик, которого предостерегли от всяких глупостей с девочками, считает это разрешением на «глупости» с самим собой. Строго говоря, никто из этих детей не нарушает родительских запретов. Поскольку они трактуют ограничения так же, как это они делали, если бы были юристами, то есть искали бы за что им «зацепиться», то в сценарном анализе мы обозначаем ограничения термином «предписание». Некоторым детям нравится быть послушными и не прибегать к казуистике. Другие находят себе более интересные занятия. Но так же, как многих взрослых занимает вопрос, как добиться своего, не нарушая закона, так и дети стремятся быть такими, как им хочется, не проявляя при этом непослушания. В обоих случаях чаще всего хитрость воспитывают и поощряют сами родители: это часть родительского программирования. Иногда результатом может стать выработка антисценария, в связи с чем ребенок сам меняет смысл сценария на противоположный, оставаясь в то же время послушным изначальным сценарным указаниям...

          Игры
          В младенчестве ребенок искренен и прямодушен; тогда у него «все в порядке». Но скоро у него открываются глаза и он обнаруживает, что его «все в порядке» в определенной степени зависит от его поведения, в особенности от реакций по отношению к матери. Когда он учится вести себя за столом, то уже может понять, что мать признает это «все в порядке», но лишь с большими оговорками. И тогда в ответ он ставит под сомнение «все в порядке» своей матери. Так приобретается достаточно сложный опыт. Но одновременно закладывается фундамент для будущих игр. Ребенок использует этот опыт без зазрения совести, особенно в период приучения к воде и мылу, когда сила, конечно, на его стороне, так как во время еды, когда он голоден, ему что-то нужно от матери, а в ванной ей требуется от него, чтобы он стал чистым. За столом ребенок вынужден «быть в порядке», реагировать на требования матери положительно, а в ванной «быть в порядке» – ее обязанность. К этому времени они оба уже не всегда бывают искренни: у матери уже есть свои маленькие хитрости, у ребенка – свои.
          Проходят годы, и ребенок отправляется в школу. К этому времени у него есть в запасе несколько ловких приемов, возможно даже два-три грубых и жестоких; в худшем случае он уже одержим игрой. Все зависит от того, насколько хитры и жестоки его родители. Чем больше они ловчат в своей жизни, тем хитрее будет их ребенок, чем они жестче и грубее, тем ожесточеннее будет играть их отпрыск, считая, что только так он выживет. Практический опыт свидетельствует, что самый эффективный способ испортить ребенка, сделать его пугливым и напряженным – это как можно чаще бороться с его волей. А лучший способ разрушить его личность – бить его больно, чтобы он плакал.
          В школе ребенок получает возможность испробовать на других детях и учителях игры, разученные дома. Кое-что он усовершенствует, кое от чего откажется, а кое-что усвоит от партнеров по играм. В школе он испытывает также твердость своих убеждений и своей позиции. Учитель может подтвердить его позицию (у него «все в порядке»), а может, наоборот, опустить его с высот на землю. В противоположном случае, когда самооценка ребенка низка, учитель может либо подтвердить ее (ученик этого лишь ждет), либо внушить ему лучшее представление о самом себе (ребенку бывает это нелегко усвоить). Если ребенок воспринимает весь мир с положительным знаком, то учитель поддерживает его, но если, наоборот, ученик убежден, что весь мир плох, то он будет стараться подтвердить свою позицию, постоянно раздражая этим учителя.
          Есть множество особых ситуаций, которые трудно предвидеть и с которыми не всегда могут справиться как педагоги, так и дети. Например, учительница начинает игру под названием «Аргентина». «Что самое интересное в Аргентине?» – спрашивает она. Кто-то отвечает: «Пампасы».– «Не-е-ет».– «Патагония»,– говорит кто-то еще. «Не-е--е-ет».– «Аконкагуа».– «Не-е-е-е-ет». Все уже начинают понимать, в чем дело: бессмысленно вспоминать учебник географии и говорить о том, что интересно им самим. Они должны догадаться, что думает она (учительница). Но это безнадежно, и класс сдается. «Кто еще хочет ответить?» – звучит обманчиво добрый голос учительницы. «Гаучо!»– триумфально возглашает она, заставляя всех учеников одновременно чувствовать себя идиотами. Они не в силах воспрепятствовать этой игре, а учительнице в такой ситуации невозможно прилично выглядеть в глазах даже самого доброжелательного ученика. С другой стороны, и самый умелый педагог вряд ли добьется высокой оценки со стороны ребенка, если дома из него выбивают всю его волю, не дают самостоятельно мыслить. Когда ребенок молчит, учитель заставляет его отвечать, тем самым насилуя его сознание и доказывая, что он, учитель, не лучше родителей. Но чем может педагог помочь ребенку?..

          Личность-«персона»
          В школьном возрасте у ребенка в какой-то степени начинает формироваться реакция на вопрос: «Если нельзя прямо, открыто что-то говорить, то как с помощью хитрости добиться своего?» Все, что он узнает от родителей, учителей, школьных приятелей, от друзей и недругов,– все учитывается при этом ответе. Результатом становится «персона». Психолог К.-Г. Юнг определяет «персону» как установку, усваиваемую как маску, которая соответствует сознательным намерениям человека и в то же время отвечает требованиям и представлениям социальной среды.
          В результате обладатель «персоны» может обманывать других, но очень часто и самого себя относительно своего подлинного характера. «Персона» формируется в основном как результат внешних влияний и собственных решений ребенка в возрасте примерно от шести до десяти лет. Взрослый человек в своем социальном поведении, то есть в непосредственном свободном общении, бывает приветливым или суровым, внимательным, спокойным или раздражительным. Он не нуждается в том, чтобы следовать модели Родителя, Взрослого или Ребенка. Наоборот, он может вести себя как школьник, приспосабливаясь к ситуации общения под руководством Взрослого и не выходя за предписанные Родителем рамки.
          Продуктом адаптации и бывает «персона». Она тоже соответствует сценарию человека. Если это сценарий победителя, то «персона» будет привлекательной, если же сценарий неудачника – отталкивающей для всех, кроме таких же, как он. Часто она моделируется по какому-либо <герою». За «персоной» обычно прячется в человеке Ребенок, который ждет возможности показать себя, когда наберется достаточно «купонов», чтобы можно было безнаказанно сбросить маску...

          Юность
          Юность – это возраст старшеклассников и студентов. пора получения водительских и гражданских прав, а также права распорядиться собственным телом и прочей собственностью. У девушек новые заботы – бюстгальтер и менструации, у юношей – бритье, а иногда – неожиданное препятствие, сокрушающее все планы и надежды: прыщи.
          В юности человек решает, что он будет делать в своей жизни или по крайней мере чем заполнит время до такого решения. С точки зрения сценарного аналитика, юношеские годы – это репетиция перед отъездом «на гастроли». В этом возрасте человек уже в состоянии ответить на вопросы: «Что вы говорите после того, как сказали «здравствуйте»?» и «Если родители и учителя не– структурируют ваше время, как вы организуете его сами?»...

          Новые чувства
          Юноши и девушки, если они не подготовлены родителями, могут растеряться при появлении у них полового чувства и, не умея встроить его в свой жизненный план, реагируют на него, используя приобретенный опыт – излюбленные чувства. Мастурбация может погрузить человека в муки подлинного кризиса. Может возникнуть чувство вины («это безнравственно»), страха («это вредно для здоровья») или неуверенности в себе («это ослабляет силу воли»). Все это внутренние трансакции, происходящие между Родителем и Ребенком в голове молодого человека. С другой стороны, могут возникнуть переживания, зависящие от реакции (действительной или воображаемой) его окружения: уязвленность, злоба или стыд. «Ведь теперь (думает он) у окружающих есть реальная причина смеяться надо мной, ненавидеть или стыдиться меня». В любом случае мастурбация позволяет ему приспособить новое половое чувство к старым, усвоенным еще в детском возрасте. Одновременно он становится более гибким. Приятели и учителя «разрешают» ему испытывать иные чувства, чем те, что приняты дома. Он начинает понимать: «Не все, что важно для «стариков», считается важным в моем новом окружении». Этот переворот в системе чувств постепенно отделяет его от семьи и приближает к сверстникам.
          Сценарий приспосабливается к новой ситуации и становится более «презентабельным»: он уже может предполагать не неудачу, а частичный успех, из неудачника можно превратиться если не в победителя, то по крайней мере в человека, добившегося равновесия. Ситуация может приобрести состязательный характер, и молодой человек начинает понимать, что победы не приходят автоматически, что нужна работа, что в жизни нужно планирование. И он учится спокойнее воспринимать отдельные неудачи, не теряя из виду свои цели.

          Физические реакции
          В условиях постоянных изменений и необходимости «держать себя в руках» большинство юношей и девушек остро воспринимают свои физические реакции. Отец и мать уже не окружают их прежним вниманием и заботой, им уже не приходится, как раньше, сжиматься от страха, когда родитель был пьян или приходил в ярость. Какой бы ни была ситуация дома, теперь им приходится наблюдать себя со стороны. Надо стоять перед товарищами, отвечая урок, или идти в одиночку по длинным коридорам колледжа под критическими взглядами других молодых людей. Поэтому юноша иногда как бы «автоматически» потеет, у него дрожат руки и бьется сердце; девушки краснеют, их платья становятся мокрыми от пота, а в животах раздается бурчание. У каждого человека организм по-своему реагирует на различные внешние явления, что помогает определять, какому направлению суждено сыграть важную роль в развертывающемся сценарии.

          Сценарий и антисценарий
          Юность – это возраст, когда большинство молодых людей мечутся от сценария к антисценарию и обратно. Юноша может стараться исполнять родительские предписания, но потом восставать против них и в результате обнаружить, что он следует сценарной программе. Осознав тщетность своих попыток освободиться, он снова старается жить, как предписано. К окончанию колледжа или, например, к концу армейской службы он может принять определенное решение: либо строго следовать родительским предписаниям, либо избрать свой сценарный путь. Чаще всего люди следуют предписаниям. Но годам к сорока может наступить период метаний. Если до сих пор человек подчинялся предписаниям, то теперь может попробовать «вырваться» – например, развестись, бросить работу, изменить профессию и т. п.
          Юность–это время, когда человек впервые ощущает возможность самостоятельного выбора. К сожалению, эта самостоятельность очень часто оказывается частью иллюзии, так как на самом деле выбор может быть между директивами Родителя его отца и матери и провокациями их же Ребенка. Молодые алкоголики и наркоманы совсем необязательно являются «борцами» против родительского авторитета. Они, конечно, бунтуют против Родительских приказов, но при этом часто следуют туда, куда их подталкивает «демон», злобный Ребенок тех же самых родителей. «Я не хочу, чтобы мой сын был пьяницей», – говорит мать, заказывая себе спиртное. Если он не пьет, то он хороший мальчик, ее сын. Если же пьет, то он плохой мальчик, но все равно ее сын. «Не разрешай никому вести себя с тобой вольно», – говорит отец дочери, оглядывая при этом с ног до головы официантку. Что бы ни вышло в дальнейшем, она все равно папина дочка. Может быть, в колледже она прослывет безнравственной, а затем преобразится в верную жену или, наоборот, сохранит девственность до свадьбы, а после станет изменять мужу. Но может быть, со временем юноша или девушка найдет в себе силы освободиться от сценария и обрести в жизни собственный путь.

          Образ мира
          Ребенок воспринимает мир совсем иначе, чем его родители. Для детей это сказочный мир, полный чудовищ и волшебников. Все родители помнят, как их ребенок просыпался и кричал, что в его комнате ходит медведь. Приходят родители, включают свет и ласково говорят: «Видишь, никого нет...» Или, наоборот, родители сердятся, велят молчать и спать немедленно. Но ребенок все равно «знает», что в комнате был медведь, независимо от того, мягко или сурово обошлись с ним родители. Однако ребенок понимает (если мать или отец были ласковы): когда появится медведь, придут родители и медведь убежит в берлогу. При суровом подходе родителей ребенок скорее всего подумает: «Ты один на один с медведем и положиться можешь только на себя». Но «медведь» при этом все равно остается.
          Когда ребенок взрослеет, его образ мира постепенно углубляется и детализируется, но одновременно замаскировывается, уходя как бы вглубь. Лишь иногда детские представления появляются в своем изначальном искаженном виде, чаще всего в виде «обманов». Это происходит обычно в снах. И тогда вдруг оказывается, что загадочное для психотерапевта поведение пациента было по-своему разумным и последовательным.
          ...Ванда была озабочена финансовыми проблемами, поскольку ее мужу чрезвычайно не повезло в целом ряде сделок. Но когда ставилась под сомнение правильность его действий, она его страстно защищала. Она также была крайне обеспокоена недостатком средств на их жизнь. Однако у нее не было особых причин для большого беспокойства, так как ее хорошо обеспеченные родители готовы были дать им деньги в долг. Ванда ходила в терапевтическую группу. Года два психотерапевт не мог последовательно восстановить ход ее мыслей и найти суть происходящего. Но однажды она рассказала свой сон. Будто она жила в концентрационном лагере, которым управляли богачи, живущие на горе. Чтобы не остаться голодной, надо было просить у них еду или выманивать ее обманом.
          Сон несколько прояснил ее образ жизни. Муж в своих сделках участвовал в играх типа: «Обведи дурака вокруг пальца», ее игрой была «Сведи концы с концами». Как только у мужа появлялись деньги, он старался истратить их при первой же возможности, иначе игра могла прекратиться. Когда ему становилось действительно туго, включалась Ванда и помогала «обводить вокруг пальца» ее собственных родителей. К досаде супругов, контрагенты мужа и ее родители в конечном счете всегда оказывались в выигрыше. Она страстно это отрицала, когда спорила с членами группы, так как, признав проигрыш, ей следовало бы прекратить игру (что, в конце концов, и было сделано). Фактически она и жила примерно так, как ей привиделось во сне: родители и партнеры мужа были богатыми людьми, которые «жили на холме» и распоряжались ее жизнью. Чтобы выжить, ей надо было просить или обманывать.
          «Концентрационный лагерь» – это и есть для Ванды образ мира, или сценарная основа. В действительности она как бы жила в концлагере своих снов. Во время консультации было достигнуто некоторое улучшение, но оно означало, что Ванда приспособилась «жить лучше в концентрационном лагере». Лечение не повлияло на ее сценарий, Ванда научилась чувствовать себя в нем удобнее. Чтобы вылечиться, ей надо было выйти из «лагеря» в реальный мир, в котором она чувствовала бы себя нормально, потому что уладила бы свои семейные дела. Интересно отметить, что Ванда и ее муж выбирали друг друга по причине взаимодополняемости их сценариев. Его сценарий предусматривал богачей «на горе» как предмет мошеннических проделок и перепуганную жену. А по ее сценарию требовался мошенник, который облегчил бы ее порабощенную жизнь.
          Сценарная основа обычно бывает очень далекой от реальной жизни пациента, поэтому очень трудно порой реконструировать сценарий путем только наблюдения и интерпретации. В этих случаях иногда на помощь приходят сны пациента. «Сценарный сон» легко узнать, поскольку, рассказанный пациентом, он бывает нисколько не похож на его действительную жизнь, а в трансакционном смысле он – его воспроизведение.
          ...Одной женщине приснился сон: спасаясь от преследования, она забралась в тоннель. Преследователи остановились у входа, ожидая, пока она из него выберется. У другого конца тоннеля она увидела другую группу преследователей. Ситуация складывалась так, что она не могла двигаться ни вперед, ни назад. Оставалось лишь упираться руками в стенки тоннеля. Пока ей это удавалось, она чувствовала себя в безопасности.
          Психотерапевт перевел этот сон на язык сценария. Оказалось, что большую часть жизни женщина провела в тоннеле-ловушке, постоянно находясь в каком-то неудобном положении. Вся ее жизнь показывала, что она устала «держаться за стенки». В задачу психотерапевта входила необходимость помочь женщине освободиться от власти сценария, выйти из «тоннеля» в реальный мир, который уже не выглядит для нее опасным. «Тоннель» – это ее сценарная основа. Возможно, конечно, множество других интерпретаций этого сна. Это понятно даже новичку, прошедшему вводный курс психологии. Но сценарная интерпретация особенно важна потому, что она показывает психотерапевту и другим членам группы, а также пациентке и ее мужу, что нужно предпринимать.
          Сцена «тоннеля» оставалась, очевидно, у женщины неизменной с раннего детства, поскольку пациентка неоднократно видела этот сон. «Концентрационный лагерь» – это явно позднейшая адаптация детских кошмаров, которые Ванда не могла уже вспомнить. Ясно, что это основано на ранних переживаниях, смысл которых менялся при чтении книг. Юность, следовательно,– период, когда кошмарные «тоннели» детства приобретают более реалистическую и современную форму и ложатся в основу оперативного сценария, определяющего жизненный план. Нежелание Ванды вникнуть в проделки мужа показывает, как упорно человек цепляется за сценарные сцены, в то же время жалуясь и всячески демонстрируя невыносимость такого существования.
          Берн Э. Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы. М., 1988. С. 8-10. 12-17, 19-20. 37. 39-43, 45-50, 70-76, 79-85. 110-111. 156, 192-193, 201-205. 214, 216-221, 257-267.







         







         







         





          Э. Эриксон
          о материнстве и детстве (Д. Ляликов)
          Эрик Эриксон стал одним из самых влиятельных американских теоретиков в области социальных наук. Его жизненный путь был, однако, не совсем обычен для кабинетного ученого. Эриксон родился в 1902 г. в датской семье. Его мать, рано разведясь с мужем, вела жизнь «богатой путешествующей дамы», в результате чего ее дети потеряли права на датское гражданство. Детство и юность Э. Эриксон провел в Германии, так что позднее в своих работах о происхождении нацизма он мог часто ссылаться на личные впечатления. Даже не окончив гимназии, он отправился путешествовать по разным странам, так что и здесь будущий создатель учения о «психическом моратории» мог, видимо, опираться и на собственный опыт. Затем он решил стать художником, что, по его собственным словам, «было тогдашним европейским эвфимизмом для молодого человека, не лишенного таланта, которому, однако, некуда себя девать...».
          В 1937 г. Эриксон вступил в тесный контакт с ведущими американскими антропологами. Он проводит полевое исследование индейцев сиу, этого некогда могучего племени укротителей мустангов и охотников на бизонов, остатки которого еще обитали в резервации в глуши штата Южная Дакота. Как показал Эриксон, историческая катастрофа, постигшая племя в середине прошлого столетия, продолжает действовать еще и сегодня через систему воспитания, которая была некогда рассчитана на воспитание бесстрашных охотников и воинов в условиях кочевой демократии. Детально изучив современный стиль материнства у сиу, Эриксон находит его резко отличным от стиля белого среднего класса. Так, индейские матери никогда не проявляют нервозности, не отнимают детей насильно от груди и вообще сводят к минимуму все ограничения. И лишь позднее, обретя чувство «базисного доверия» и уверенности в себе, ребенок вступает в общество взрослых. Напротив, в западной цивилизации царит убеждение, что только самая жесткая регуляция всех телесных функций и импуль-
          сов с самого раннего детства способна обеспечить затем ребенку успешное функционирование в обществе. В результате этого, однако, нынешние индейцы остаются фиксированными на «золотом веке» раннего детства, часто проявляя детскую беспомощность и безразличие ко всем попыткам белых властей или филантропов привить им какие-то технические навыки. Возникает, конечно, вопрос, почему прежний стиль материнства не изменился, хотя он давно не только потерял эффективность, но стал средством увековечения исторической трагедии? Причина этого, по Эриксону, в том, что белая Америка «проиграла битву с индейцами» в том смысле, что она так и не решила, что следует с ними делать – беспощадно подавлять, колонизировать, уподоблять самим себе или, наконец, по возможности освободить от собственного присутствия. Все эти стили отношений чередовались, породив в результате глубокое подозрение индейцев ко всем ценностям белого человека. Само воспитание в традициях охотничьей демократии обрело ныне иные функции – научить молодое поколение игнорировать ценности белого общества. К тому же все средства, к каким прибегали индейцы для своей защиты: войны с белыми, дипломатические отношения с ними как нация с нацией и, наконец, религиозные мессианские движения,– оказались равно несостоятельны.
          В этой работе уже проявились существенные черты «психоисторического» метода автора: соединение полевых наблюдений с теорией и, самое главное,– объединение их в «психоисторическом контексте», что требует равного внимания как к психологии индивида, так и к характеру самого общества. История детства каждого ребенка оказывается при этом отражением истории его народа. Новый метод позволил с неожиданной стороны осветить всю глубину трагедии коренного населения Америки.
          Вторую свою экспедицию Эриксон совершил к индейцам юрокам на севере Калифорнии. Жизнь этого небольшого племени целиком зависела от ежегодного хода семги, подобно тому, как жизнь сиу зависела некогда от бизонов. Их система воспитания оказалась прямо противоположной системе сиу. Однако и она также с первого дня связана с историей племени, природной средой и системой экономики. Родители должны проявлять холодную отчужденность к ребенку. Уже во время родов мать обязана соблюдать полное молчание. Первые десять дней ребенок пьет только сок из скорлупы лесного ореха. Затем дают столько молока, сколько он хочет, однако в шесть месяцев, когда наступает «срок забвения матери», ребенка резко отнимают от груди. Позднее для закрепления уже полученного опыта устанавливается сложный застольный ритуал при скудности пищи. За столом все должны молчать и думать только о двух вещах – о деньгах и о грядущем приходе семги. Подобный жесткий режим поддерживается и в остальном, что странно напоминает методы воспитания в самых чопорных пуританских семьях. Ребенок научается жить ради будущего ежегодного прихода семги, ожидание которого приобретает почти мессианский характер, а в момент прихода снимаются все пуританские запреты. Эриксон нашел, что мифология и фольклор юроков служат той же цели.
          В результате возникает довольно любопытный параллелизм или конвергенция ценностей между этим примитивным племенем и белой Америкой. Главной из этих «ценностей» оказывается, правда, страсть к деньгам и накоплению имущества, и это намного облегчает юрокам их контакты с белыми, хотя белые сами постоянно жалуются на их подозрительность и отсутствие «романтизма».
          В отличие от большинства работ того времени (1939) Эриксон не стремился свести многие странные, на наш взгляд, обычаи к групповой патологии или к странностям национального характера. Его цель иная – выявить их роль в культурных механизмах выживания. Система воспитания и порождаемое ею восприятие или видение мира должны быть поняты в неразрывной связи с историей племени, его природным окружением, характером экономики, религией и типом социальной организации.
          В свое время, замечает Эриксон, Фрейд и Абрагам выводили невротические симптомы и черты характера из на,-рушений в раннем детском возрасте, связывая их, в частности, со специфическими страхами и травмами матери. Это впервые внесло в психологию историческое измерение, хотя лишь в рамках индивидуальной истории. Однако же сам по себе довольно ограниченный набор симптомов, изученных Фрейдом на своих пациентах из кругов венской буржуазии, включая фобии, пищевые табу и навязчивые ритуалы, способен в контексте различных культур обретать новый, более конструктивный смысл...
          В эти же годы появляется его статья о роли образа Гитлера для немецкой молодежи. Эта статья, получившая значительный резонанс, собственно и заложила традиции социально-психологического истолкования «феномена Гитлера», а отчасти и германского фашизма в целом в американской литературе. Прежде всего, Эриксон отметил несостоятельность распространенных тогда мнений о Гитлере. Многие именовали его просто психопатом, хотя само по себе это еще ничего не объясняет. Важнее то, что, в отличие от множества других психопатов, он был еще и актером, способным использовать самую свою патологию для воздействия на массы. Его не удовлетворяет и психоаналитическое объяснение с помощью Эдипова комплекса. Мать Гитлера на 23 года моложе отца, известного как домашний тиран и пьяница. Сам фюрер как будто специально наводит читателя на такое объяснение в первой главе «Mein Kampf», где его семейная история тесно переплетена с историей «трагического союза» молодой Германии (именуемой также и «возлюбленной матерью») со старой и развращенной монархией Габсбургов. Из этого можно было бы предположить, что его материнский комплекс и ненависть к отцу, а равно и ко всем его символическим заместителям, приняли крайне разрушительные формы. Однако, пишет Эриксон, никакие детские травмы и семейные конфликты еще не способны создать успех на исторической сцене. Рассказ о своем детстве не столько исповедь невротика, сколько тонко рассчитанная пропаганда. Это «личный миф» Гитлера, иначе говоря, такая смесь фактов и вымысла, которая для известной аудитории звучит как истина и способна породить сильнейшую ответную реакцию.
          Автор стремится найти внутреннее сродство между детством Гитлера (или его легендой о детстве) и детским опытом, характерным для тогдашней Германии. Прежде всего он отмечает связь между длительной политической нестабильностью Германии, слабостью и двусмысленностью ее политических институтов, отсутствием действительной интеграции в национальном масштабе (в отличие от таких стран, как Англия или Франция) и отражением всех этих факторов на характере немецкой семьи. Здесь бросаются в глаза интенсивность и специфическая направленность конфликтов юношеского возраста в среде германского среднего класса, не имеющие аналогий в других странах.
          Участников молодежного движения «Перелетные птицы» Эриксон характеризует как «банду интеллектуальных циников, делинквентов, гомосексуалов и расовых шовинистов». Объединяло все эти движения отрицание отцовского авторитета и их приверженность ко всякого рода мистико-романтическим сущностям, таким, как Природа, Культура, Гений или Раса. Обычно предполагалось, что мать открыто или тайно на их стороне, но на отца смотрели как на врага. Идеология этих движений сама служила отражением незрелости Германии. Во всяком случае весь этот мятеж никуда не вел. Романтический бунтарь неизбежно сам превращался в казенного чиновника или в бюргера, наделенного дурным сознанием, в связи с тем, что он «принес свой гений в жертву Маммоне», и вымещавшего свои обиды на сыновьях, ибо, как выразился великий немецкий философ, сыновья всегда дурны и наказание метафизически оправданно. Однако, несмотря на все свое неприступное величие, сменявшееся иногда приступами сентиментальности, отец нередко терял всякий авторитет у сыновей. Этот процесс шел постепенно, но в результате военного поражения и экономической разрухи подрыв отцовской власти в Германии принял уже катастрофический характер.
          По Эриксону, одинаково неверно видеть в Гитлере как сознательного обманщика или безумного психопата, так и «образцового» немца, сумевшего только ярче других выразить стремления своих соотечественников. Скорее можно утверждать, что Гитлер обладал особой способностью активировать неосознанные страхи и неразрешенные конфликты, присущие многим. В условиях кризиса сам носитель такого опыта легко превращается в символический образ, наделяясь чертами харизматического лидера.
          Автор выделяет ряд тем, умело использованных Гитлером. В своих речах он постоянно стремится вызвать у слушателей образ «чистой», сильной и единой Германии, очищенной от любого «зла». Гитлер специально апеллирует к молодежи, призывая ее «взять свою судьбу в собственные руки», отвергнув уже подорванные авторитеты отцовского типа. В результате сам Гитлер начинает выступать в глазах молодежи как заместитель отцовской власти, близкий по своему типу к предводителю шайки гангстеров. Подобный лидер способен держать в руках своих соучастников, с одной стороны, вызывая их восхищение своим тотальным отрицанием всех общественных норм, а с другой,– втягивая молодежь в преступления, из которых уже нет выхода...
          В работе «Детство и традиция у двух американских племен» (1945) обобщаются прежние наблюдения автора над индейцами сиу и юроками, но уже в сопоставлении, их системы воспитания с воспитанием среднего американского класса. Автор делает вывод о наличии в каждой культуре особого стиля материнства (mothering), который всегда принимается матерью за единственно правильный, но в конечном счете определяется тем, что именно ожидают от ребенка в будущем данное племя, класс или каста.
          Здесь еще сказывается зависимость автора от американской школы культурантропологии, хотя в отличие от нее Эриксон уже не выводит прямо характер общества из стиля раннего воспитания, сам сложившийся характер воспитания он рассматривает как результат длительной эволюции, запечатлевшей историю общества, в результате чего вопрос переводится уже в собственно психоисторический план.
          Впервые в данной работе Эриксон вводит понятия «групповой идентичности» и «эгоидентичности». С первого дня жизни воспитание ориентирован
но на включение индивида в данную группу, на выработку присущего ей типа мироот-ношения и жизненного стиля. Параллельно с формированием групповой идентичности в субъективном аспекте формируется личная идентичность, которая создает чувство устойчивости и непрерывности своего Я при всех внешних изменениях. Формирование идентичности представляет собой длительный процесс, охватывающий два первых десятилетия жизни, и проходит через ряд стадий, из которых ранние соответствуют у Эриксона выделенным в свое время Фрейдом стадиям психосексуального развития.
          Сами эти фрейдовские стадии не отвергаются, но усложняются, поскольку на личностном уровне каждой из них соответствует формирование тех или иных социально ценных качеств. Так, самой ранней фрейдовской стадии оральной сексуальности у Эриксона отвечает обретение первичного (базисного) доверия к миру. Достаточное физическое и эмоциональное удовлетворение со стороны матери формирует тот слой первичного доверия к миру, который окрашивает всю дальнейшую жизнь. Напротив, в силу ущербности матери или враждебности окружения (что обычно тесно связано) у ребенка возникает чувство недоверия к миру и личной неустойчивости. В дальнейшем Эриксон выделяет восемь этапов развития личности, которые отвечают достижению чувства доверия, автономии, инициативы, активности, способности к сопереживанию и др. Напротив, провал в развитии той или иной стадии порождает кризисы в развитии личности (кризис доверия, сомнение в себе, чувство неполноценности, неспособность к выбору ролей, наконец, психический застой и изоляция от общества). В конце жизни может иметь место возвращение к неопределенным ранним фазам развития.

          Эпигенетическая схема развития
          Зрелость после 50 лет эгоинтеграция разочарование в жизни
          Средний возраст 25-50 лет твор-чество
          Молодость 19-25 лет интимность и солидарность
          Юность 12-18 лет идентичность диффузия идентичности
          Школьный возраст 6-11 лет производительность, предметная деятельность чувство неполноценности
          Игровой возраст 4-5 лет инициативность чувство вины
          Раннее детство 2-3 года автономия чувство зг висимости
          1 Младенчество 1 год базисное доверие недоверие к миру


          Центральным моментом развития Эриксон считает юношеский возраст, на который приходится основной кризис идентичности. За ним следует или обретение новой «взрослой» идентичности и своего жизненного пути, или же провал в развитии («диффузия идентичности»). В дальнейших работах Эриксон стремится к выявлению тех исторических и социальных сил, которые могут способствовать или, напротив, препятствовать полному развитию стадий индивидуального жизненного цикла.
          При всем внимании к социальным аспектам развития личности сама схема возрастного развития, проходящего через восемь этапов, остается, по Эриксону, однако, неизменной для всех культур.
          В этой связи представляет интерес опыт формирования идентичности у американских негров. Основу ее, по Эриксону, составляет идентичность негра-невольника, сложившаяся еще на рабовладельческом Юге. Избыточное удовлетворение в первые годы жизни обеспечивало устойчивость, которая легче позволяла переносить неизбежно возникающее позднее чувство неполноценности, специфический инфантильный стиль поведения, иногда с бурными и иррациональными, но уже в силу этого не столь опасными для белых аффективными взрывами. На другом полюсе южное общество довело до крайности тип холодной и «чистой» белой женщины, что искажало формирование и белой мужской идентичности. Постоянный навязчивый страх белых женщин перед неграми скрывал их собственную сексуальную неудовлетворенность. В целом на Юге возникла специфическая расстановка психосоциальных ролей, обеспечивавшая достаточную устойчивость старого рабовладельческого общества.
          С разрушением традиций старого Юга традиционная негритянская идентичность распалась, породив на одном полюсе идентичность «дурного ниггера», агрессивного и лишенного всякого чувства субординации, карикатуру на бунтаря-невольника прежних времен. С другой стороны, развивался тип эмоционально-экспрессивного и инфантильного негра, никогда не унывающего, но безответственного. Наряду с этим отмечается и общий среди негров процесс формирования новых, более зрелых типов идентичности. Статья Эриксона впоследствии стала одним из источников столь обширной теперь американской социально-психологической литературы по негритянской проблеме.
          На период от экспедиций к индейцам Дакоты и Калифорнии до выхода в свет книги «Детство и общество» (1950) приходится формирование Эриксоном его основных концепций, в первую очередь учения об идентичности. В позднейших работах Эриксон уже достаточно далеко отходит от основных положений психоанализа, еще сохранившихся у эгопсихологов, что вызывало критику с их стороны. Так, в теоретической статье «Проблема эгоидентичности» (1956) он отказывается признать за основу психической деятельности взаимоотношения между Эго и внутрипсихическими (бессознательными) процессами, а отношение Эго к внешнему миру считать вторичным.
          Достижения эгоидентичности Эриксон рассматривает как центральную проблему формирования личности, которая проходит ряд последовательных ступеней интеграции, включения в состав Эго социальных ценностей, присущих данному обществу на специфической исторической стадии. Эта синтетическая деятельность Эго тем более трудна, чем более противоречивые ценности нуждаются в примирении. В случае успешного завершения она порождает устойчивость личного характера и чувство связи со своим окружением.
          Эти теоретические построения иллюстрируются затем на примере биографии Бернарда Шоу, поскольку, как не раз отмечает Эриксон, те же общие процессы обретают у крупных деятелей более драматические и острые формы. В своей автобиографии 70-летний Шоу сам с редкостной откровенностью и обычной для него едкой иронией (обращенной здесь на самого себя) рассказал о тех тревогах, которые сопровождали его усилия найти свое «естественное место» в обществе. Он порывает с семьей из-за отвращения к коммерческой карьере, а затем бросает выгодную работу, в которой уже начинает преуспевать. Уйдя в добровольную изоляцию. Шоу равно боится как провала, так и раннего успеха, чувствуя, что, только добившись какой-то победы над собой, он сумеет завоевать умы других. Наконец ему удается достичь в своих писаниях того особого сочетания злости и юмора, которое выделяет его и как писателя и как неповторимую личность. Отныне кризис идентичности разрешен через достижение как личной, так и социальной идентичности. По словам самого Шоу, это удалось ему потому, что он так же много работал, как его отец пил.
          Время добровольной изоляции Шоу, успешно использованное им для обретения своей идентичности, Эриксон называет «психическим мораторием» – интервалом между юностью и взрослым статусом, периодом, когда молодой человек стремится (нередко методом проб и ошибок) найти свое место в обществе, иначе говоря, использовать для обретения взрослой идентичности. Острота этого кризиса зависит как от степени разрешения более ранних кризисов (доверия, независимости, активности и др.), так и от всей духовной атмосферы общества, от неадекватности или противоречивости основных культурных ценностей. Непреодоленный кризис ведет к состоянию острой диффузии идентичности, которая, по идее Эриксона, составляет основу специфической патологии юношеского возраста.
          В той же работе середины 50-х гг. Эриксон дал развернутое описание синдрома патологии идентичности, связав таким образом проблему, которая обрела острую актуальность лишь десять лет спустя, с массовым появлением «неудовлетворенной молодежи». Среди многих приводимых им симптомов – регрессия к инфантильному уровню и желание как можно дольше отсрочить обретение взрослого статуса, смутное, но устойчивое состояние тревоги, чувство изоляции и опустошенности, постоянное пребывание в ожидании чего-то такого, что сможет изменить жизнь, страх перед личным общением и неспособностью эмоционально воздействовать на лиц другого пола. С другой стороны, Эриксон уже тогда отмечает и рост иных тенденций:
          враждебность и презрение ко всем признанным общественным ролям, вплоть до мужских и женских ролей (из чего затем возникла проповедь «унисекса»), презрение ко всему американскому и иррациональная переоценка всего иностранного (по принципу «хорошо там, где нас нет»). Наконец, в крайних случаях возникает поиск негативной идентичности, стремление «стать ничем» как единственный способ самоутверждения. Уже в те годы Эриксон отметил рост числа молодых пациентов, которые стремятся получить от врача разрешение не столько чисто невротических, сколько религиозных, этических или экзистенциальных проблем. За этим он увидел рост потребностей в «духовных руководителях», которых их «пациенты» легко наделяют сверхчеловеческой, магической силой, связывая с ними свои надежды на радикальное перерождение. Это вновь поднимает для него вопрос о роли лидеров в критические периоды истории и о природе тех связей, которые соединяют их с массами своих приверженцев. Этой теме Эриксон посвящает позднее свои книги о Лютере и Ганди...
          Книга Эриксона «Детство и общество» впервые сделала его имя широко известным в США, а позднее, переведенная на ряд европейских языков,– и за их пределами. В США она стала «психологическим бестселлером» и вошла в обязательный круг чтения студентов, изучающих социальные науки. Отзвуки ее можно встретить повсюду в сочинениях >ю проблемам молодежи, расовых движений и «социальной терапии», хотя часто без ссылок на автора.
          Само название книги «Детство и общество» должно отразить ее характер. Это не традиционная психология детства и не социология, а та промежуточная «территория», на которой разыгрывается встреча между развивающимся индивидом и обществом, и те специфические проблемы и конфликты, которые связаны с этой «встречей» в различных культурах. Вся книга делится на четыре раздела, из которых первый носит в основном теоретический характер и посвящен теории стадиального развития индивида и отвечающим ей «критическим пунктам» в формировании личности.
          Вторая часть посвящена связям между воспитанием и спецификой общества. Автор вновь ссылается на свои наблюдения среди индейских племен, отмечает поверхностный подход большинства этнографов к проблемам воспитания. Детство у «примитивных» народов или идеализировалось, или, напротив, уподоблялось почти органическому росту. Между тем примитивные общества не представляют ни инфантильной стадии развития человечества, ни группы, отклонившиеся от общего пути прогресса...
          В третьей части книги обсуждаются в основном вопросы психологии и психопатологии юношеского возраста, что иллюстрируется неадекватностью психиатрического языка, не способного выразить всю сложность отношений между формирующейся личностью и обществом. Отдельная глава отведена анализу социальной роли игр. Эриксон не согласен с традиционным в психоанализе представлением о детских играх как о символическом или сублимированном выражении бессознательных конфликтов. То, что представляется взрослому игрой, забавой или развлечением, на деле – основная форма социальной деятельности ребенка, направленная на осмысление окружающего мира и овладение реальностью через создание «модельных ситуаций». Автор прослеживает, как развиваются отношения между собственно игрой и работой или обязанностью на различных возрастных стадиях, иллюстрируя это, в частности, разбором известного эпизода о том, как Том Сойер красил забор. Специально выделяется роль одиночных и «терапевтических» игр, служащих не только защитой от преждевременного резкого столкновения с реальностью, но и выработке необходимых для будущего способностей к выражению своих эмоций через посредство вещей. Овладение любой профессией должно начинаться с игры. Но для достижения действительного успеха в творческой деятельности исследователя, конструктора, художника сама игра на определенном этапе должна стать глубоко личным делом, необходимым средством самовыражения.
          Что касается взрослых игр, то они также способны служить «терапевтическим» целям, укрепляя Эго путем временного освобождения от подавляющего чувства повседневной причинной зависимости. Однако в этом случае игра способна порождать «игровую патологию» или сама превращаться в работу. Это особенно проявилось в англосаксонской пуританской культуре, извратившей, по Эриксону, сам дух игры и превратившей ее в спорт, т. е. еще в одно из средств личной конкуренции, или в утилитарный метод физической и умственной тренировки. Счет на секунды или на сантиметры скорее усиливает, чем снимает чувство зависимости от времени и пространства. Еще более это касается игр, основанных на случае, которые через принятие условных правил восстанавливают изначальное равенство игроков, их «шансы» перед судьбой. Но лишь игроки забывают о свободе выбора и начинают путать игру с реальностью, они становятся ее рабами...
          Обращаясь к традициям пуританского воспитания, ставшего позднее предметом острой критики или карикатурного изображения, Эриксон стремится показать его органическую связь с условиями американской жизни. Специфическая жесткость и холодность матерей из среднего белого класса, весь суровый стиль домашнего быта были неразрывно связаны с жизнью в условиях полудикой колониальной страны, где слабость была худшим из грехов. Система пуританского воспитания формировала людей внутренне неудовлетворенных, однако способных переносить лишения и одиночество и верящих в свою «счастливую звезду», индивидуалистов, готовых к жестокой жизненной борьбе и рассчитывающих только на свои силы. Эта система воспитания медленно менялась и после исчезновения опасной внешней «Границы». Ее дальнейшие трансформации все еще плохо прослежены. В условиях быстрых социальных изменений представления родителей уже не отвечали новым потребностям общества. В результате старые добродетели нередко превращались в новые пороки. Однако и в новых условиях индустриального общества пуританские традиции могли найти более социально полезное применение, приучая к четкому ритму, порядку и самоконтролю. При специфических сочетаниях условий такое воспитание стимулировало формирование волевых предпринимателей-бизнесменов.
          По мере бюрократизации всей системы и сокращения поля для личной инициативы пуританские традиции все чаще проявляются уже в карикатурных формах. Это относится и к традиционному типу «властной матери», заимствовавшей свой идеал Я еще от своего отца или деда (а через него – от самих «отцов-основателей»). Такая мать стремится к абсолютной власти над детьми (тем более что из-за большей средней продолжительности жизни женщин они часто оказываются наследниками семейных капиталов). Тем быстрее они теряют авторитет в глазах детей. Этот материнский тип в американской психиатрии принято ныне именовать «шизофреногенным». Он может служить примером того, как уже далекое прошлое все еще продолжает воздействовать на повседневное поведение. Исторические корни имеет и стремление детей к раннему разрыву с семьей, склонность к бродяжничеству, равно как и склонность семей среднего класса к бессмысленным, в большинстве, переездам из штата в штат, к продажам и покупкам домов и земельных участков...
          Книга заканчивается довольно обширной «Легендой о детстве Максима Горького». Последняя явилась результатом работы в так называемой русской группе Колумбийского университета во главе с Маргарет Мид. Статья содержит ряд фактических ошибок и искажений. В частности, сам Горький именуется выходцем из сельской общины («мира») с «конкретным крестьянским мышлением», «земным мистицизмом» и теплотой семейных отношений наряду с духовной ограниченностью и нетерпимостью. При этом одним из главных источников послужил, как оказывается, фильм Марка Донского по повести Горького «Детство» (1938). Несмотря на всю свою тенденциозность, статья оказала заметное влияние на западную литературу о Горьком, а также и о русском национальном характере. Горький изображается как «идейный босяк», или «интеллектуальный пролетарий», сумевший, однако, в определенных исторических условиях национального кризиса сделать из самих этих негативных свойств добродетель и пример для подражания для миллионов других крестьян, подобно ему порвавших с патриархальным миром. Каждый из них мог увидеть в детстве Горького свое собственное детство, но вместе с тем знал, что этот «Алеша» сумел стать великим писателем и «национальным кумиром». Для Горького в трактовке автора не существует духовных проблем, которыми жила русская культура. Он почти вызывающе объявляет, что народ обладает уже всем и нуждается только в смелости, чтобы взять свою судьбу в собственные руки. Так легенда сама превращается в пропаганду.
          Раздел о Горьком оказался лишь вступлением к экскурсу в область «русской национальной психологии», где мы сталкиваемся со знаменитой теорией пеленания или свивания. Правда, для Эриксона само пеленание еще ничего не может объяснить, но оно вписывается во всю культурную конфигурацию традиционной крестьянской жизни. По гипотезе Эриксона, начало пеленания связано с переходом от кочевой жизни к оседлому земледелию и необходимыми при этом резкими психологическими переменами, хотя бы за счет задержки в развитии двигательных функций, столь важных для кочевой жизни. Чередования долгих периодов полной пассивности с бурной эмоциональной разрядкой в моменты рас пеленания параллельны ритмам крестьянской жизни с ее сменами тревожных ожиданий урожая и неизбежных лишений и праздничного ликования после удачной жатвы. Это отразилось, по Эриксону, и на ритмах русской жизни, в которой долгие периоды неподвижности и терпения сменялись взрывами насилия или духовной энергии... (Отсюда же, впрочем, выводится особая выразительность глаз и присущий будто бы только русским обычай смотреть друг другу в глаза, чему автор нашел много примеров в русской литературе.)
          В этой связи Эриксон ставит вопрос об источниках сакрализации власти, что он также связывает с переходом к оседлому быту. Автор в этой связи разбирает ту психологическую перестройку, которая происходит при переходе от свободного, но полного опасностей кочевого быта к относительно безопасной, но зато несвободной жизни в условиях закрепощения. Многовековой культ царей и позднее продолжал порождать новые культы.
          В целом опыт «свивания» младенца был, по Эриксону, насильственной прелюдией к дальнейшему жизненному Опыту. Крестьяне, вынужденные стать крепостными, сохраняли, таким образом, в качестве компенсации свою нетронутую душевность. Сочинения Горького и сегодня помогают понять те чувства, которые испытали миллионы крестьян при отрыве от земли и превращении в городской пролетариат. Это, прежде всего, именно «горькое» чувство глубокой фрустрации в связи с потерей «чувственно-утробной», «нутряной» жизни в патриархальной общине. Из него рождается озлобленность, взгляд на мир как на царство зла, во власти которого пребывают все (кроме «избранных» пролетариев и босяков). Это Эриксон считает близким к восприятию мира у радикальных реформаторов XVI– XVII вв., а русскую революцию он склонен рассматривать лишь как вариант радикальной реформации...
          В докладе, прочитанном в 1966 г. в Лондонском королевском обществе, Эриксон применил положения этологии [Этология – наука о биологических основах поведения животных, занимающаяся главным образом генетически обусловленными (наследственными) компонентами поведения и их эволюцией] к своей схеме индивидуального развития. Прообразом всех ритуальных действий является для него акт встречи и взаимного узнавания матери и ребенка, который Эриксон именует «нуминозным». Он служит для него источником, способным придать всем дальнейшим ритуалам их символическую глубину. Свойством подлинных ритуальных действий, которые Эриксон находит на всех уровнях человеческих отношений, является: 1) их взаимность при всем сохранении различий между индивидами; 2) способность ;< развитию по стадиям жизненного цикла, в ходе которого достижения предыдущих стадий обретают уже символическое значение; 3) игровой и наряду с этим детально разработанный характер ритуалов, способность сохранять известную новизну при всех повторениях. В способности к ритуализации своих отношений и выработке новых ритуалов (в этологическом смысле этого слова) Эриксон видит возможность создания нового жизненного стиля, отвечающего требованиям «универсальной технологической эры» и способного привести к преодолению агрессивности и амбивалентности в человеческих отношениях.

          ЭПИГЕНЕТИЧЕСКО-ЭТОЛОГИЧЕСКАЯ СХЕМА РАЗВИТИЯ
          (Стадии ритуализации)
          1. Младенчество Взаимность
          2. Раннее детство Различение добра и зла
          3. Игровой возраст Драматическая разработка
          4. Школьный возраст Формальные правила
          5. Юность Солидарность убеждений
          Элементы развитого ритуала Нуминозный Критический Драматический Формальный Идеологический

          Работы Э. Эриксона и области социальной психологии // Буржуазные психоаналитические концепции общественного развития. М.,ИНИОН. 1980. С. 19, 21-27, 29-43. .56-57.







         







         


          Потерянные жизни (Л. Ковар)
          Перед вами сага о родителях – жертвах представлений и реальностей окружающего мира, а гакже о детях – жертвах своих родителей (Приводимый здесь текст является переводом введения Л. Ковар своей книге «Потерянные жизни»).
          Это сага о городских детях, признанных больными и переведенных из своих семей в государственную психиатрическую больницу.
          Чаще всего туда попадают дети из бедных семей, представители расовых и этнических меньшинств – категория людей, занимающая шаткое, неопределенное положение :s американском обществе. Каждая семья, в которой растет такой ребенок, представляет собой неповторимое сочетание индивидуальностей, традиций и представлений, но отвечает также общим социальным требованиям, усваиваемым как на уровне эмпатии, так и посредством прямых предписаний. Каждый такой ребенок уникален по темпераменту и восприимчивости.
          Их родители озабочены материальным благополучием, а если оно достигнуто – авторитетом и независимостью на работе и общественным статусом, соответствующим их притязаниям. Каждый также надеется на каплю душевного тепла. Достаток, признание авторитета и независимости привносятся в семью в основном извне, тогда как эмоциональная поддержка считается главным, почти единственным жизненно важным условием сохранения ядра семьи (не считая заботы о детях). От союза, построенного на любви, ожидается, что его члены поделят печали и радости и примут на себя ответственность друг за друга.
          Родители, как это принято, каждый день уходят из дома на работу, которая обеспечивает им прожиточный минимум и отвечает их собственным потребностям в труде. Получив моральное и материальное удовлетворение во внесемейной жизни, они возвращаются к себе в дом в надежде, что будут свободны от накопившихся за день обид и проблем. Разлученные днем, родственники собираются вечером, чтобы, по крайней мере, поддержать друг друга, а если позволят обстоятельства, то и набраться новых сил.
          Чтобы сохранить семью как жизнеспособное образование, общество в целом – его экономические, политические и образовательные институты – должно удовлетворять по крайней мере основные экономические и статусные потребности членов семьи. В эпоху, когда главные функции производства и сферы услуг переданы внешним институтам, семья не может обеспечивать постоянную эмоциональную поддержку своим членам в образовавшемся вакууме; более того, члены семьи, имеющие не зависящую друг от друга работу и зарплату, состоящие в различных объединениях и ассоциациях, приобретают экономическую независимость и социальную удовлетворенность, и это, проникая в семью, становится источником раздражения и конфликтов.
          Мужчины или женщины должны быть в меру удовлетворены своим положением и общественным статусом. Всегда существует опасность, что погоня за работой и зарплатой не поможет хорошим семейным взаимоотношениям, а скорее помешает им, и в результате приведет к распаду семьи. Родители, проигравшие в упорной борьбе за достаток и положение в обществе, и те, кто лишен даже возможности проявить себя, могут сохранять семью бесконечно долго, но обречены чувствовать внутреннее опустошение и терять время в бесплодной борьбе за власть, взаимных упреках и других мелких конфликтах.
          Борьба за материальное вознаграждение за пределами дома – побочный продукт современной эпохи. Борьба за автономию и авторитет, порожденная независимостью мышления и поступков, а также творческим характером труда, восходящая к эпохе Возрождения и в последнее время ставшая характерной чертой большинства представителей среднего класса, осуществляется если не на работе, то, по крайней мере, на досуге. Необходимость этой борьбы выражается в убеждении, что жизнь каждого человека должна отражать его сущность думающей, чувствующей, действующей личности. Чаще всего такая борьба вызывается заинтересованностью в определенном общественном положении.
          Поиски близости как идеала также являются относительно новыми в истории семьи. Немного взаимности допускалось в традиционных цивилизациях прошлого, но проявлений близости от членов семьи не требовалось, особенно если они были одного пола или возраста. Интимность между мужчиной и женщиной могла мешать спокойной жизни расширившейся семьи. И родительская любовь не считалась необходимой для развития ребенка. Новый акцент на интимности, видимо, совпал с уходом молодых людей из домов своих предков в города в поисках работы, где они, освобожденные от давления семьи, стали выбирать себе спутников жизни самостоятельно, руководствуясь романтическими и сексуальными влечениями. Роль родительской любви, вероятно, возросла тогда, когда мужчина перестал работать на ферме бок о бок с женой и детьми и стал искать работу в другом месте, а женщина приняла на себя ответственность за заботу о детях и домашнем очаге. Лишенная на весь день общения со взрослыми ровесниками, она связала свою жизнь с детьми, воспитание которых могло улучшить ее собственный статус и статус семьи.
          Мы живем в эпоху самопознания и интереса к психологии, мы говорим о психических «болезнях» и «здоровье» и определяем это здоровье как способность достигать как близости, так и независимости. Мы боимся, однако, стать чрезмерно зависимыми от других, иметь слишком узкие границы самостоятельности; этот страх не лишен некоторых оснований в рамках тесно сплоченной семьи. Но с другой стороны, мы боимся чрезмерной автономии, изоляции, одиночества, потери связи с другими людьми. Этот страх коренится в анонимности жизни в современном городе. Идеалы близости и независимости вторгаются в современную жизнь, будоража людей. Они порождают идеализированные образы, то, на что люди хотят быть похожи, они служат источником стремлений и побуждений. Но они же напоминают кое-кому, что в борьбе за расширение своих горизонтов, за статус или просто за выживание он просто несчастный неудачник.
          Данное исследование является свидетельством того, что внешний мир не может сам собой обеспечить родителей материальной поддержкой и чувством независимости, значимости, а также того, что семья не может автоматически удовлетворить своих членов в плане независимости или близости. Хотя «неудачными» являются семьи с психически больными детьми, все мы живем в том же самом мире представлений и реальностей, и их личные трудности, пусть не в столь преувеличенном виде, знакомы всем.
          Семья служит призмой, преломляющей сложности внешнего мира в свои собственные. В данном исследовании участвовали родители, испытывающие материальную нужду и недостаток общественного признания. Взаимное общение приносит им мало утешения, их поведение и восприятие друг друга искажено, а это накладывает тяжелый отпечаток на развитие детей на всем протяжении от младенчества до юности. Это основная закономерность, имеющая разнообразные проявления.
          Отец может быть поглощен борьбой за соответствие профессионального статуса полученному образованию или способностям, статуса, который трудно дается. Ребенок (обычно первый), который растет в такой напряженной атмосфере, воспринимается как «пустое место». Изолированный от родителей и испытавший только начало личностных взаимоотношений с кем-либо, ребенок избегает контактов с другими людьми и погружается в мир телевидения, фантазий и самопожертвования. В худшем случае он замыкается в себе.
          Мать, чувствуя пустоту во взаимоотношениях с обществом и со своим супругом, осознает, что ребенок окружен вакуумом, и устанавливает с ним постоянные придаточные отношения. Мальчик становится любимчиком своей матери, в то время как отец молчаливо одобряет эти отношения.
          Осознаваемая как семейный долг постоянная материнская опека не оставляет ребенку возможности при ней самостоятельно пробовать и ошибаться. В ее присутствии он никогда не остается «один». Пока мать рядом, она все время напоминает о себе, и в результате ребенок не получает ни свободы, ни поддержки. Позже, когда ему придется подчиняться школьной дисциплине и строить отношения со сверстниками, это еще скажется на нем. Минимальные навыки межличностных отношений он приобретет только годам к двадцати.
          Некоторые родители оставляют попытки достигнуть чего-либо в обществе, но продолжают в семье борьбу, которая разворачивается вокруг недостатка самоконтроля и самоуправления у отца, именуемого «слабостью». Члены семьи разделяются на два лагеря – «слабых» и «сильных» и этим поддерживают иллюзию, что несколько родственников во главе с матерью могут быть «сильны». Ребенок всегда принимается за «слабого» – неконтролируемого и боящегося нового опыта. Он растет боязливым, раздражительным задирой, от которого можно ждать крайне неприятных поступков, таких, например, как замахивание ножом на мать или замещающий ее предмет или разрушение соседского имущества.
          Некоторые родители, не добившись успехов в обществе и близости в семье, тем или иным способом ограждают себя во взаимоотношениях с людьми и строго придерживаются примитивных правил и предписаний. Они приписывают ребенку вялость и медлительность, тем самым оправдывая собственный жизненный неуспех.
          Ребенок, в свою очередь, уходит из мира бессмысленных правил в фантастический мир собственного воображения, иначе родители изолируют его на неопределенное время. В юности он становится вялым и подавленным.
          Некоторые лишенные средств и обнищавшие родители проводят дни в работе или в ее поисках. Их неудачи в достижении каких-либо материальных благ сопровождаются злостью, отчаянием и депрессией. Опять же ребенок может быть предоставлен самому себе и слоняться по улицам, свободный от контроля взрослых. В школе его считают трудным, а то и неудачником, не приспособленным к обществу, неспособным к учебе и недостойным своих более уважаемых сверстников. Для него нет авторитета, которому он мог бы следовать. Его родители увлечены борьбой за существование, а учителя отвергают его, заботясь о более послушных учениках. Его протесты расцениваются как подтверждение того, что он плох. Раз он не может добиться успеха, на который способен, он объединяется с подобными себе и становится правонарушителем.
          Исследование таких родителей и детей основывается на выборке из 71 ребенка в возрасте от 5 до 12 лет, которые » 60-е гг. были пациентами четырех отделений двух государственных психиатрических больниц крупного города. Вначале я наблюдала детей в палатах, участвуя в их деятельности, разговорах с персоналом, изучая больничные записи. Затем я в течение двух лет от трех до пяти раз навещала каждую семью и разговаривала с ее членами по отдельности •л со всеми вместе. Периодически я возвращалась в больничные палаты. Спустя десятилетие я посетила оставшихся в больнице детей и связалась с учреждениями и организациями, принявшими детей или их семьи в исследуемый период.

          Зарождение автономии и интимности у ребенка
          С раннего детства у ребенка с матерью зарождаются отношения типа Я-Ты. Его слабое Я только постепенно начинает воспринимать мать (Ты) как существующее отдельно от него. Я – это начинающаяся личность с определенным набором возможностей для индивидуализации, для игр и фантазий, для усвоения умений и знаний, для размышлений и самоутверждения (либо уклонения от самоутверждения). Ты и Я–это зарождающиеся отношения между людьми, в которых каждый чувствует себя комфортно и несет за другого ответственность. Таким образом, развитие личности можно рассматривать как развитие отношений типа Ты и Я.
          Возникновение тенденции к автономии является, как нам кажется, процессом естественным. С рождения ребенок начинает активно взаимодействовать с другими. Сначала с помощью рта, а потом рта и рук он «пробует» окружающий его мир, сосет и кусает, щупает, хватает и стучит. Вскоре он начинает отличать от себя «предметы», которые то появляются, то исчезают – например, Хорошую Грудь, появляющуюся, когда она нужна ему, и Плохую Грудь – не появляющуюся.
          Постепенно грудь для него становится частью другого человека. Криком, а позже с помощью движений ребенок активно старается вернуть пропадающие предметы. Он начинает всесторонне исследовать и испытывать эти предметы всеми органами чувств и выделять из них свои ощущения.
          Ребенок включается в межличностные отношения, когда осознает постоянство понятия Ты, в первую очередь – матери, которая если и уходит от него, то всегда возвращается. Во время ее отсутствия он может пытаться позвать ее, вспоминать о недавнем приятном общении с ней и желать ее возвращения. Эти мечты приносят ему удовольствие сами по себе и приостанавливают стремление к немедленному удовлетворению его потребностей.
          В идеале мать должна предоставить ребенку свободу для самостоятельного расширения своего жизненного опыта, следя лишь за тем, чтобы его усилия немного превышали пределы достигнутого. Она позволяет ему «находиться одному» в ее присутствии.
          Достаточно часто мать оставляет ребенка для того, чтобы он мог действовать и играть, как он хочет, забывая о ней, но, зная, что она здесь: поднимает его, когда он падает, лечит его ушибы. Она всегда рядом, когда это необходимо, но всегда готова устраниться, чтобы он мог развиваться и расширять свои знания самостоятельно. Она обеспечивает рамки, помогающие ему сдерживать свои спонтанные реакции: определяет зоны действий, время и необходимые материалы.
          Ребенок старается действовать один, самостоятельно, без помощи матери освоить новую игру, приобрести новые знания и умения. Периодически у него появляется желание вернуться под ее опеку. В идеале мать поощряет его самостоятельность, когда он готов к ней, допускает любые его действия, пусть неловкие и неуклюжие, и выражение им своих мыслей и чувств, даже противоположных ее собственным, если это не приносит вреда ни ему, ни другим. Кроме того, мать предоставляет ему «убежище», в которое всегда можно вернуться, и возможность некоторого отступления для закрепления успехов. Она поощряет его в принятии самостоятельных решений, соответствующих его уровню развития, и заставляет брать на себя ответственность за эти решения.
          Ребенок может бояться уходов матери и игнорировать ее требование делать то, что она может более быстро и успешно сделать для него сама. С повышенным напряжением и тревогой он воспринимает все новое и необычное – делая два шага вперед на пути к самостоятельности и шаг назад под защиту матери, но при благоприятных обстоятельствах продолжая двигаться вперед. Новые впечатления (неважно – от чувств, мыслей или действий) приносят ему удовольствие, которое подкрепляется родительским одобрением. В то же время тревога родителей разрушает это удовольствие. Первые мысли, ассоциирующиеся у него с самим собой, возможно, связаны с его ранними попытками самоутвердиться, управлять своим телом, игрушками, бутылочкой и окружающими людьми.
          Таким образом, первый уход матери

Игры взрослых (2 3 4 5 6 7 8)