Поиск   Шрифт   Реклама [x]   @  

Психология / Семейная психология / Андреева


Игры взрослых 3

Игры взрослых (2 3 4 5 6 7 8)

          Страница 3

          (Ты) от ребенка (Я), неважно – физический или психологический, и последующее возвращение дают модель для развития ребенка как личности. С каждым таким успешным уединением у ребенка появляется возможность непосредственно и творчески самовыражаться и развивать свои умения, и на этой основе он способен обогатить содержание своих взаимоотношений с другими людьми, прежде всего с семьей, а затем – с товарищами и приятелями. Так увеличивается дифференциация первоначальной общности Ты и Я.
          Совершенствуясь как действующий субъект (Я), ребенок одновременно развивается как личность во взаимоотношениях с другими людьми (Ты и Я): со своей матерью, с ровесниками, а затем с приятелями одного с ним пола, которые становятся необходимыми ему, которым он может поведать о своих тайных переживаниях и желаниях, которые дают ему возможность увидеть мир другими глазами и корректировать свое восприятие. Со временем, в пубертатном периоде, подросток начинает обращать внимание на лиц противоположного пола. Первоначально он был объектом любви и заботы, но с тех пор как у него появляется первый друг, во взаимоотношениях с другими он становится субъектом. Он формирует много союзов как внутри семьи, так и вне ее, каждый из которых обогащает его жизненный опыт, но не настолько затягивает в себя, чтобы мешать развитию других отношений.
          Взаимоотношения между Ты и Я в некотором смысле всегда проблематичны. Мать удаляется не только в интересах ребенка, но и в своих собственных; она не всегда считает его интересы первостепенными. Еще в меньшей степени так считают его братья и сестры, ровесники и все остальные. В лучшем случае мать отходит от него по необходимости – другой ребенок, другие дела. В худшем – в связи с неприязнью к нему.
          Мать может вообще не отходить от ребенка, оставаясь с ним не столько в его интересах, сколько в своих. Полностью растворившись в нем – он как бы вдыхает в нее жизнь,– она никогда не позволяет ему побыть наедине с самим собой. Она всегда рядом не потому, что он нуждается в ней, а потому, что она нуждается в нем. Испытывая комфорт только в присутствии матери, ребенок не может научиться взаимности в отношениях с ровесниками и школьной дисциплине. Если все же он, в конце концов, приспосабливается к ним, то это происходит слишком поздно, и ровесники оставляют его далеко позади. В обществе с делением людей по возрасту это может оказаться гибельным для него. Он может начать искать подчинения или, наоборот, быть одержимым стремлением к независимости, которое становится его ведущим мотивом.
          Уходы и возвращения матери к ребенку бывают настолько непредсказуемы, что он никогда не может быть уверен в ее появлении, когда это будет для него необходимо. Взаимозависимые отношения с матерью преждевременно обрываются, и ребенок либо остается одиноким и изолированным в среде своих ровесников, либо настойчиво добивается взаимоотношений с другими людьми.
          Автономность и компетентность могут обогащать личностные взаимоотношения ребенка, а могут действовать и иначе. Он может быть страстно увлечен биологией или игрой на фаготе, но, будучи полностью погруженным во взаимоотношения с матерью («маменькин сынок»), испытывать тревогу, злость или страх при знакомстве с людьми, отличающимися от его матери, и делать все для того, чтобы отделаться от них. Обычно такая борьба проходит с переменным успехом: он то располагает противника к себе, то отталкивает его. Причем необязательно его компетентность будет страдать от плохих отношений с другими.
          Экстенсивные отношения с людьми могут содействовать развитию компетентности ребенка, а могут и мешать ей. Социально неприспособленный подросток, с раннего детства предоставленный самому себе, может наладить дружеские отношения с ровесниками, но никогда не станет дисциплинированным по отношению ко взрослым.
          Тем не менее, в идеале автономность и новый жизненный опыт ребенка, обогащающие его Я, а также тесные личностные отношения (Ты и Я) являются взаимодополняющими. Чем более личность автономна и компетентна, тем больше у нее возможностей для глубоких взаимоотношений. А устойчивость таких отношений позволяет личности дальше развивать свою компетентность. Хотя, конечно, автономия личности и близкие отношения могут развиваться неравномерно – одно за счет другого (например – одинокий гений).



         


          Формирование Я-концепции ребенка
          (Я-концепция – относительно устойчивая, в большей или меньшей степени
          осознанная, переживаемая как неповторимая система представлений индивида
          о самом себе, на основе которой он строит свое взаимодействие с другими людьми
          и относится к себе)
          На втором или третьем году жизни у ребенка начинает развиваться речь, с помощью которой он более прочно усваивает прошлый опыт, чем в доречевой пе-риод. Он начинает концентрировать внимание не только на объектах, имеющихся в наличии, но и на мыслях об отсутствующих вещах, а также на себе, своем прошлом и будущем. Объекты, события и он сам включаются в рудиментарную концептуальную схему Я-Сам, которая обладает определенной глубиной (В литературе часто отмечается, что ребенок, оцениваемый родителями как «пустое место» и характеризующийся аутизмом, обращаясь к самому себе, использует местоимение Ты, а не Я. Он продолжает находиться в первоначально недифференцированных отношениях Я-Ты и не может отделить Я от Ты. Он так никогда и не станет личностью сам для себя, оценивая себя только с позиций других людей. (Прим. авт.).
          Ребенок начинает отделять себя от других и смотреть на себя их глазами. Он познает себя как «меня» – того, кого они оценивают и подтверждают. «Они» – это в первую очередь родители, затем братья, сестры, ровесники, учителя и все остальные. Постепенно он становится объектом сам для себя («собой» для Я) и с раннего возраста оценивает себя в большей или меньшей степени согласно той оценке, которую ему дают наиболее значимые для него люди.
          В идеале родители в своих словах и действиях оценивают и относятся к ребенку как к «значимому и достойному заботы о себе», а также как к «приемлемому во всех отношениях».
          Оценка родителями своего ребенка как «значимого» еще не означает, что он является «приемлемым» для них. Чем более значимым становится он для родителей, чем более эмоционально они к нему относятся и чем более они считают его своим творением и отражением, тем менее они спокойны перед его кажущимися недостатками и тем в меньшей степени они им довольны. С другой стороны, полное принятие родителями ребенка может свидетельствовать о его недостаточной значимости для них. Тем не менее, существует оптимальное соотношение между значимостью и приемлемостью ребенка.
          Подтверждение матерью своего ребенка начинается с первых месяцев его жизни в проявлениях нежности, когда она держит его или заботится о нем и когда он трогает ее или сосет ее грудь. Он, скорее всего, чувствует неопределенное удовольствие от этого казалось бы нерасчленимого союза. В идеале мать должна обращаться с ним как с чем-то важным для нее, по крайней мере, в его ранние годы, когда он ее о чем-нибудь просит, требует или удаляется от нее, демонстрируя свою отвагу и настойчивость.
          Любое напряжение или неприязнь, переживаемые матерью в присутствии ребенка, содействуют ее эмоциональному отдалению от него, и он, в свою очередь, испытывает дискомфорт и тревогу. Ребенок более чутко, чем взрослый, улавливает у матери враждебность и напряжение или же теплоту и спокойствие. Он чувствует дискомфорт где-то внутри себя, еще не умея отличить то, что происходит в нем самом, от того, что происходит вне его, испытывая дискомфорт от воздействия другого человека.
          Если мать что-либо беспокоит – например, работа мужа или ее собственное здоровье – она не может с достаточным вниманием играть и заниматься с ребенком или обеспечить ему возможность играть одному. Она сердито реагирует на самые малые его промахи. Это может продолжаться недолго и не иметь других серьезных последствий, кроме того, что он очень рано осознает сложность межличностных отношений и их непостоянство даже между очень близкими людьми.
          Мать, переживающая из-за своего экономического или социального положения, которому, по ее мнению, грозит опасность, обнаруживает в ребенке отражение родительских недостатков. Она, вероятнее всего, возложит вину за политическую, экономическую и социальную несправедливость мира, в котором живет, на ребенка, чем на себя или мужа. Она неспособна по достоинству оценить его спонтанные реакции, избирательно обращает внимание на вполне определенные аспекты его поведения и формирует искаженное мнение о нем, которое, по сути, отражает ее собственные тревоги и побуждения. Она раздувает одну черточку его поведения, используя ее в качестве примера неадекватности его общего поведения. Далеко не все родители обратили бы внимание на эту сторону поведения ребенка. Одни могут считать ее приемлемой, другие ее просто не заметят.
          Тот аспект поведения ребенка, который выбран родителями для наказания и поощрения, зависит от ребенка, родителей и обстоятельств. Есть родители, которые винят само рождение ребенка и его послеродовое поведение: «он порвал меня», «он повредил мне сосок» или «он не давал нам своим криком спать», приписывая новорожденному негативные намерения. Ребенок, рожденный в семье, где жизненно важным считается быстрое развитие, по любому поводу будет обвиняться в медлительности и отсталости. Об этом ему напоминают бессчетное количество раз в день, когда он находится в наиболее уязвимом возрасте.
          Искаженное представление матери о ребенке вызывает изменения в его собственном восприятии. Нуждаясь в матери, обеспечивающей ему физическое выживание и психологический комфорт, и чувствуя всевозрастающее беспокойство в связи с неверной оценкой его поведения и ее отдаления от него, ребенок вскоре начинает перенимать искажения ее восприятия.
          Этот процесс становится еще более очевидным, когда родительская оценка подкрепляется словами, которые ребенок уже способен понять. Например: «Ты – слабовольный человек». Эти слова сами по себе служат дальнейшему искажению восприятия. Даже тогда, когда ребенок видит своих ровесников и других людей такими, какими они предстают перед окружающими, восприятие им себя и своих родителей по-прежнему остается искаженным. Эти искажения могут быть в некоторой степени перенесены и на других людей, которые также будут вызывать у него тревогу.
          Мнение матери о ребенке может быть и сложнее. Например, она может считать его «добрым», но «слабовольным», или «сообразительным», но «трудным». Мы выделяем здесь оценки, которые значимые для него люди считают неприемлемыми и которые поэтому долгое время вызывают у него беспокойство.

          Мать может реагировать на ребенка как значимого и приемлемого для нее, принимая его за часть себя. Она может сомневаться в своей оценке («одаренный, но не вполне нормален») или быть уверена в ней («слабый», «трудный», «заторможенный», «отсталый»), но всегда унижает ею ребенка. В такой ситуации ребенок либо смотрит на себя глазами матери, либо с противоположной позиции. В обоих случаях выбор его оказывается ограниченным.
          Мать, считающая поведение своего ребенка неприемлемым, не дает ему возможности самостоятельно развиваться в различных направлениях, быть «одному» в ее присутствии. Она может оценивать своего второго ребенка как. например, «смирную девочку, которой вполне достаточно тихонько сидеть в своей кроватке и играть», в отличие от ее активного и агрессивного брата, и потому не нуждающуюся в материнском внимании. Она может подумать, что ее слабый и своенравный ребенок пытается управлять ею с помощью постоянного крика, но фактически не контролирует себя. В этом случае возникает борьба двух характеров – взрослого и детского, причем родитель настолько включается в эту борьбу, что успешное воспитание ребенка на этом заканчивается.
          Девочку, родившуюся слишком рано, родители, ошеломленные своей новой ролью, с первых же месяцев жизни считают «отсталой» и «медлительной». Они покорно заботятся о ней, но концентрируют внимание скорее на соблюдении различных требований, чем на самом ребенке. Такие черты, как спокойствие, слабоволие, флегматизм, преобладающие, по мнению матери, в характере ребенка, другими родителями и в других обществах могут считаться вполне нормальными (Родительские оценки могут включать чрезмерно позитивные качества, на достижение которых ребенок не может даже надеяться, как, например, одаренность, гениальность. (Прим. авт.).
          В принципе мать, считающая своего ребенка недостаточно развитым в некоторых важных, по ее мнению, сферах, может предоставить ему возможность развиваться самостоятельно в ряде других, не столь значимых для нее направлений. Тем не менее ребенка раздражает и унижает негативная родительская оценка. Его «тихость» и «слабость» вызывают тревогу и беспокойство, которые он не может не замечать. Ему остается попробовать доказать, что он не тихий и не слабый, раскованными и смелыми поступками. Его действия поэтому не являются независимыми и самостоятельными, а провоцируются негативной родительской оценкой.
          Ребенок имеет возможность не считаться с оценкой, которую дают ему другие люди, избегать взаимоотношений с ними и быть себе самому «хозяином». Но при этом он не может отречься от своего прошлого и своей памяти. Он находится во власти искаженной родительской оценки, преследующей его с раннего детства, особенно если она подтверждается посторонними для семьи людьми.
          Помочь ребенку преодолеть воздействие ранней материнской оценки могут близкие люди. Отец, например, может относиться к нему как к полноценной личности, обладающей широким диапазоном настроений, знаний, отношений. Чтобы преодолеть влияние матери, его оценка должна быть весомой, постоянной и значимой для ребенка. Позитивную оценку также могут давать сестра или брат. Хотя более вероятно, что они дадут ему собственную искаженную оценку – «противный», «бестолковый» или станут переиначивать на свой лад материнскую. Учитель, не участвовавший в воспитании ребенка и не требующий, чтобы он удовлетворял его личным взглядам, тоже может дать ему более благоприятную оценку, которую также необходимо последовательно подтверждать. Хорошую оценку ребенок может получить и от друга. Обычно это случается, когда он втягивается в компанию ровесников и находит товарища, с которым может разговаривать на любые темы и глазами которого может увидеть себя по-новому. Даже ребенок, не состоящий в компании сверстников, может найти себе приятеля, быть может, тоже подвергнутого остракизму;
          испытать счастье дружбы с ним и получить от него новую благоприятную оценку. Таким образом, как значимого и адекватного ожиданиям ребенка оценивают в лучшем случае другие члены семьи, ровесники и учителя. Его реакция на эту благоприятную оценку может, в свою очередь, вызвать более благоприятное отношение со стороны его тревожных родителей.
          Ребенок может впервые получить негативную оценку от людей, не входящих в его семью. Так, например, черного мальчика, которого в семье оценивают как значимого и желанного, могут презирать его белые и черные ровесники. Его собственная благоприятная Я-концепция войдет в противоречие с такой негативной оценкой. Чем сильнее поддержка со стороны семьи и друзей, тем вероятнее, что он сможет противостоять ей.
          Несмотря на то, что восприятие ребенком себя как отдельной личности начинает развиваться со второго или третьего года жизни (когда он начинает говорить и усваивать роли значимых для него людей), настоящий «прыжок вовне» он делает, когда находит себе первого друга. В юности он может жить в собственном вымышленном мире или заниматься расширением своего кругозора, размышляя о мире и о себе, выбирать отношения и идеи по вкусу и самоутверждаться, нарушая правила поведения. Хотя он и опасается противостоять людям или идеям в новой обстановке, при новых обстоятельствах он все же может рискнуть проявить себя в каком-нибудь значительном деле – в любви или работе. Теперь он воспринимает другого человека, в том числе мать, без искажений, как целостную личность со своими желаниями и намерениями, и не чувствует себя обязанным соглашаться или не соглашаться с чужой оценкой. Он уже не боится, не злится и не сопротивляется тому, что «она» думает о нем, его мыслях и поступках. Он становится устойчивым к несоответствию между чужими оценками и своей собственной, благоприятной Я-концеп-цией.
          Если у ребенка, попавшего в психиатрическую больницу, когда-нибудь и формируется позитивная Я-концепция, развиваются чувства автономности и интимности, то это происходит с большим опозданием. Он очень рано может начать реагировать с раздражением и досадой на родительские обвинения (например, в «медлительности»), становясь при этом все более напряженным и тревожным. Но он уже привык к подобному дискомфорту, привык глазами матери видеть свою вялость и отсталость в работе и отношениях с людьми и начал воспринимать себя сквозь призму родительской оценки.
          Если же ребенок попытается сопротивляться негативной оценке, мать, скорее всего, не обратит на это внимания, она просто не будет его слушать.

          Оценки обладают своей собственной жизнью. Они «прилипают» к человеку и от них уже трудно избавиться. Мнение матери о ребенке как вялом и заторможенном может поддерживать ее собственную Я-концепцию или оправдывать лечение ребенка. Отсталость является для нее серьезным недостатком и она торопится преждевременно обнаружить ее у своего ребенка.
          Обычно в поисках поддержки оценка сообщается другим людям. Часто посторонний человек – учитель, друг или врач – способен обратить внимание родителей на противоречие между их мнением о ребенке и его поведением. Но если бы ребенок мог этого ждать!
          Смирение сына с родительским мнением о его отсталости и слабой воле несколько смягчает их выраженность. Это первая в его жизни оценка и он вынужден принять ее. Внешняя слабость и боязливость его действий вызывают у родителей неприязнь. Если же он проявит самостоятельность и независимость, то это, по-видимому, вызовет у них нежные чувства. Но от родительской неприязни ребенок не испытывает сильной тревоги, считает ее естественной и готов к ней. Поэтому он не может принять какое-либо другое мнение о себе. От более благоприятной оценки он не получает ни радости, ни удовлетворения. (Так же, как не может считать искренней нежность, которую раньше никогда не получал.) Для него все это слишком ново и непривычно, это может нарушить устойчивую систему замкнутых семейных взаимоотношений и весь заведенный порядок. Другими словами, это «опрокинет его лодку». Проявление расположенности может также поставить под вопрос привычное ему, робкое или агрессивное отношение к людям. Ему страшно так резко менять свои взгляды на жизнь; он боится потерять ориентиры поведения в новых условиях и непривычных обстоятельствах. Воспринимать себя в новом свете и изменять в связи с этим свое поведение – это означает для него втянуться в одинокую и безнадежную борьбу с неизвестным и, следовательно, испытывать более сильную тревогу, чем привычное беспокойство по поводу прежней, негативной оценки. И поэтому для своей семьи и ровесников он остается слабым, боязливым ребенком. Любое изменение в родительской оценке и отношении к нему он приписывает настроению, прихоти, излишнему воображению или считает, что собеседник просто утаивает свое действительное отношение. Ребенок не считает нужным менять мнение о себе или родителях и не стремится к автономии и близости.
          Так начинается порочный круг. Реакция ребенка на значимых для него других людей – его самоутверждение – подкрепляет их мнение о нем и вызывает ответную реакцию с их стороны. Например, «социально неприспособленная», с точки зрения родителей, девочка, прогуливающая уроки и убегающая из дому из-за невнимания матери и негативной оценки, затем возвращается беременная и, следовательно,– еще более «плохая». Это вызывает у матери бурную реакцию, и девочка получает именно ту оценку, которую ожидала и на которую напросилась сама.
          Негативная оценка может исходить не только от семьи, но и от школы, других людей. Мальчик, имеющий в школе репутацию неудачника, позже демонстрирует уголовные замашки, замешенные на браваде и враждебности, вызванные ожиданием еще более негативной оценки. Он сам приближает ее, предпочитая чувствовать себя активным участником этого процесса, чем жертвой недоброжелательности. Таким образом, он провоцирует других на оценку себя как неудачника.
          Однако искаженная родительская оценка и плохие семейные отношения редко приводят к активному самоутверждению ребенка. Семейные отношения могут ограничивать выбор поступков ребенка, хотя не могут совсем ликвидировать его. Эти отношения так ограниченны, что у ребенка редуцируется стремление к автономии и близости. Или же он все-таки находит лазейки, позволяющие ему чувствовать, думать и действовать самостоятельно.
          На обвинения в слабой воле ребенок может отвечать проявлением трусливости, робости, но все же пытаться частично поправить мнение о себе как заслуживающем внимания и способном мальчике, принуждая себя быть прилежным и старательным.
          Он пытается опровергнуть обвинения в слабости и поддерживать мнение о силе своей личности, демонстрируя физическую силу. Сначала он выбирает слабых противников – младших детей или учителей, а затем вступает в борьбу и со своей доминантной матерью. Она отвечает ему угрозами: «Если ты не сделаешь все, как я скажу, я рассержусь»,– подразумевая при этом: «Ты, конечно, можешь не подчиняться, но цена твоего непослушания будет очень высока, а ты слишком слаб, чтобы сопротивляться». Она может думать так, не зная, что ее сын уже «точит нож» на нее. С другой стороны, подчиняясь ее желаниям, он избавляется от родительского гнева (что усилит недовольство матери в будущем). Он может взвесить эти альтернативы и предпочесть сопротивление.
          Если ребенок пытается вести себя вопреки ожиданиям окружающих, его поступки будут, скорее всего, вынужденными и неискренними, вызов будет сразу чувствоваться в них. Трусливый и слабовольный мальчик постарается доказать себе и другим, что среди соседских ребят он – самый сильный. Негативно оцененный ребенок вынуждает себя на хорошие поступки. В этой новой роли он склонен переигрывать.
          В преодолении неблагоприятного мнения о себе ребенку может помочь наличие других оценок от значимых для него людей – бабушки, родственников, учителей или приятелей. Формируемый ими новый образ Я он принимает наряду с родительской оценкой. Самооценка ребенка может повыситься также в связи с тем, что родители избавятся от убогого окружения, унижающей их достоинство работы и резко изменят свою оценку и отношение к ребенку. Он сам может искать новые образцы для подражания. Может также «проявить характер» и, несмотря на сильную тревогу, неосознанно опровергать навязанную ему оценку. Но новое поведение должно прочно закрепиться в нем: ранние отношения и оценки накладывают глубокий отпечаток на личность, и с ними нельзя не считаться.
          Можно было бы долго рассуждать о том, какими должны быть условия и отношения в семье, где ребенок оценивается как значимый и приемлемый и имеет возможности для развития у себя тенденций к автономии и близости. Однако намного легче сказать, какими они не должны быть.
          Скорее всего, такая семья поглощена борьбой за существование. В ней ребенок с раннего детства предоставлен самому себе и не имеет систематического руководства в развитии знаний и умений. В школе он попадает в мир среднего достатка и без всякой подготовки должен быстро втянуться в учебу, иначе заработает дурную репутацию у учителя. Но что именно он должен изучать? Требования учителей остаются для ребенка абстракциями, не имеющими конкретной, близкой ему основы.
          Благополучный, с нашей точки зрения, ребенок не может вырасти также в семье среднего достатка, резко ориентированной на успех в обществе. Взрослые члены такой семьи добиваются высокого статуса с помощью образования, хорошей работы, полезных знакомств и требуют от ребенка соответствия своим представлениям о высоком статусе. Этот ребенок тоже должен быстро учиться, чтобы не прослыть отсталым и медлительным. Но чему же он должен учиться? Требования родителей также абстрактны и непонятны ему. Теснота его отношений с родителями оборачивается внутренней пустотой.
          Вероятно, он также не вырастет в семье, где его самоутверждение считается губительным для окружающих. Его считают хорошим, если он следует родительским нормам, и плохим, если он нарушает их. В такой семье (чаще всего – рабочей) его высокая оценка как «хорошего мальчика» убережет его от психиатрической больницы, но не поможет развитию автономии.
          Более благоприятная ситуация складывается для сына родителей, добившихся независимости. У них есть время и желание относиться к нему как к значимому и приемлемому во всех отношениях – в чувствах, мыслях, действиях и т. п., а также поддерживать все его начинания. Семья, пытающаяся способствовать развитию автономии и близости у своего ребенка, должна противостоять влиянию подростковой культуры и средств массовой информации. Помехой такой семье служит также социальное неравенство.
          Тем не менее многие дети даже с сильно развитой автономией после ряда неудачных начинаний привыкают к неуспеху, склоняются к «отклоняющемуся» поведению и рушат все наши предположения.

          Модели семейных взаимоотношений
          Кратко остановимся на взаимодействии родительского отношения к ребенку и его самооценки. Модели отношений, описанные здесь, не включают всевозможные семейные отклонения, вызывающие госпитализацию детей. Они ограничиваются определенным типом таких детей и особым взглядом на динамику семейных взаимоотношений. Кроме того, некоторые такие отклонения влекут госпитализацию человека уже в пубертатный период, или в более поздние переломные моменты жизни, или могут быть связаны с другими причинами. Такие случаи в данную работу не включены.
          Пребывание в психиатрической клинике всегда накладывает на человека свой глубокий отпечаток. Сам факт госпитализации говорит о том, что ребенка считают достаточно больным, чтобы изолировать его в клинике. Это само по себе является для него унижением. «Больной» – вот его новый статус. В больницу его помещают потому, что ряд авторитетных лиц – семья, школа, соседи – находят его чересчур отклоняющимся от свойственного его возрасту уровня развития автономии, компетентности и межличностных отношений. Трудности в школе («отстает в учебе, да еще строит из себя клоуна!») могут послужить для учителей и родителей признаком отставания в развитии автономии и компетентности. Трудности в отношениях с другими – соблюдение дистанции, угрозы или даже поджог материнской постели (где она спит со своими любовниками) – служат для них сигналом нарушений в структуре межличностных отношений.
          Модели семейных отношений определяются по тому, как родители оценивают и относятся к своему ребенку и как он самоутверждается. Для того чтобы сравнить отставание психически больных госпитализированных детей в развитии автономности и интимности с ожиданиями взрослых, обратимся к шести стадиям развития личности по Салливану: младенчество, детство, подростковый возраст, отрочество, юность, зрелость.
          Родители, сражающиеся за трудноуловимое положение в обществе, могут считать своего ребенка дополнительной обузой, мешающей их восхождению. Ребенок с ранних лет не воспринимается ими как личность, что ежедневно проявляется в их отношении к нему. Образно выражаясь, мать уходит от него и больше не возвращается. Ребенок даже не ждет ее возвращения, так как для нее и в ее присутствии он просто не существует. Она живет так, будто нет этого ужасного напоминания их с мужем неблагоразумности, и потому не проявляет к ребенку внимания. Ранние личностные взаимоотношения ребенка, а с ними и его автономность ограниченны. Автономность может развиваться только в том случае, если пауза в общении означает временное отвлечение для игры, фантазий и развития навыков, которые «питают» это общение. Лишенный личностного общения, изолированный ребенок не в состоянии развивать свои навыки и Я-концепцию. Он никогда психологически не минует стадию младенчества, его стремления к нежности и телесному контакту так и не будут удовлетворены. Не испытывая доверия к другим людям, он редко использует для общения с ними речь, которая является признаком перехода на стадию детства. В определенном смысле каждый член такой семьи не считается с другими и отворачивается от них. Конечно, они могут много разговаривать между собой, но это служит скорее для маскировки, чем для раскрытия их реальных чувств. Под внешней гармонией и благополучием могут скрываться глубокие различия во взглядах. Их взаимоотношения поверхностны, и от охватившего семью отчуждения больше всего страдает ребенок.
          Посвящая себя ребенку, мать может избавиться от пустоты и бессмысленности своего существования. Она всегда рядом с ним, не прерывает общения и не дает ему побыть одному. Она воспринимает его как значимого и приемлемого и относится к нему как к своему «любовнику», доставляющему ей эротическое наслаждение. Она готова исполнить любое его желание. Такие взаимоотношения ребенка и матери можно определить как отношения типа «хозяин – раб». Это оковы, которые таят в себе рабство для обоих. Он – хозяин, она – прислуга. Один он не может пойти ни в школу, ни даже в ванную. Его тревожная мать никогда не покидает его, не давая ему возможности что-либо самостоятельно предпринимать, пробовать, самостоятельно решать разнообразные задачи: ходьба, изучение своего тела, туалет, мытье, принятие пищи, одевание, игры с ровесниками, выражение собственных мыслей и чувств. Он навсегда становится придатком своей матери, ноющим и требующим, и она полностью этим довольна. Мать выполняет за него то, что он давно уже может делать сам, и эти мелочи крепко связывают их. Он привязан к ней этими мелочами, а не потому, что это действительно необходимо.
          В качестве примера можно привести мытье одиннадцатилетнего мальчика, сажание на горшок по ночам семилетнего и примитивные, не изменяющиеся в любом возрасте игры. Как и в описанной Гегелем диалектике взаимоотношений «хозяин – раб», хозяин здесь становится, в конечном счете, рабом своего раба. Он является не только «хозяином» и «любимчиком», но также «рабом» капризов своей матери и заведенного в доме порядка. Братья, сестры и отец в этих отношениях выглядят лишними. Всякая их помощь ребенку только усиливает его беспомощность. Ребенок говорит на языке своей культуры и использует родителей в качестве аудитории – эти два признака подтверждают то, что он находится на стадии детства. Тесные отношения с матерью усиливают его тревожность и лишают его опыта соперничества и нахождения компромиссов, черпаемых из отношений с друзьями. Он никогда не будет принят ровесниками ни на улице, ни в школе.
          Лишенная супружеской связи мать-одиночка может втягивать своего ребенка в «отношения для двоих», контролируя тем самым его действия и обеспечивая себе некоторое эротическое удовольствие. В отличие от матери, страдающей от отношений типа «хозяин – раб», по отношению к ребенку она выражает определенную двойственность. Он не всегда значим и желанен для нее, и мать позволяет себе уходить от ребенка тогда, когда это нужно не ребенку, а ей самой. Роль «маменькина сынка» затрудняет его отношения со сверстниками. Более того, дружба и контроль матери не готовит его к подчинению авторитету учителя и к самостоятельной работе над собой. Он, вероятно, будет тянуться к общению с младшими детьми или, испытывая сексуальное влечение в период полового созревания, вообразит себя девочкой. В отчаянии он может поднять запоздалый и беспомощный бунт против матери или замещающего ее субъекта (например – учителя). Пытаясь добиться от матери свободы, ребенок может даже попытаться оборвать все свои взаимоотношения. В крайнем случае он спрячется за стену «параноидальной» фантазии и станет абсолютно невосприимчивым к чужой оценке. Такой ребенок воображает себя единственным вершителем судеб мира.
          Пустота и разочарование в жизни могут выливаться в борьбу за власть и влияние в семье. Мать воспринимает своего мужа как человека слабой воли, с недостатком самоконтроля и самоуправления в отличие от нее, с ее непревзойденной силой воли. Дети делятся на «сильных» (как мать) и «слабых» (как отец). Родители используют их в своей борьбе за власть и восстанавливают друг против друга. Конфликт охватывает всех членов семьи. «Волевая» мать концентрирует свой гнев на «слабовольном» сыне, которого считает боязливым, но с младенчества пытающимся контролировать ее. Мать противопоставляет этому свой собственный контроль над ним. Присмотр за ним она сочетает с пренебрежением. Хотя у ребенка остается возможность думать и действовать самостоятельно, уверенности, что мать будет рядом, когда это понадобится, у него нет. Изредка внимание и поддержку может оказывать отец, но, видя в сыне собственное отражение, он, в конце концов, отворачивается от него.
          Играя роль слабовольного, ребенок одновременно борется с матерью. Будучи импульсивным и неконтролируемым в отношениях с младшими детьми, он, однако, полностью себя контролирует, когда настраивает телевизор, читает книгу или делает записи. Оценивая себя по критериям матери, он всегда недоволен собой и тем, что он делает. Он пытается преодолеть свою трусость с помощью «сверхчеловеческой» силы. Яростно, с бесшабашностью он ломает игрушки или размахивает ножом. В семье, где унижающая его родительская оценка открыта и очевидна, он, скорее всего, направит свою ярость против родителей. Если же оценка замаскирована, его атаки направятся на кого-нибудь другого. Все это подготавливает почву для помещения его в психиатрическую больницу.
          Если родители выбиты из колеи неудачами на работе и в обществе, они могут не найти в себе сил справиться с такой обузой, как ребенок. Это может быть вызвано трудностями материального, социального или психологического порядка, но в любом случае мать отворачивается от своего ребенка, навешивая на него ярлык отсталости и тугодумия. Она старается выглядеть заботливой матерью, но ее забота ограничивается разными мелочами и выполнением несложных правил. Сын не является для нее живым человеком, которого можно обнимать, ласкать и разговаривать с ним по-человечески. Своих эмоций она открыто не выражает, разве что если они отрицательного характера. Тревожась из-за медленного развития ребенка, а порой и некоторой деградации, мать не дает ему развиваться своим, индивидуальным путем. Он всегда должен соблюдать те нормы поведения, которые его родители считают соответствующими его возрасту и полу. Ему запрещается плакать, кричать, злиться на родителей, братье
ев и сестер, вести себя «по-девчачьи», мочиться в постель и пачкать одежду. Мать контролирует его прогулки, разговоры, чтение, школьные отметки и показатели коэффициента умственного развития. Если у ребенка он низкий, она будет считать его отсталым и недоразвитым. Отец, если он существует, может усиливать эту оценку. Его самого мать считает недоразвитым. Мать вообще всех детей делит на недоразвитых и совсем запущенных. Награжденные такими оценками дети ссорятся между собой или избегают друг друга.
          Помещенный в больницу ребенок сильно преувеличивает собственную «отсталость». Изолированный на неопределенное время и лишенный личностных отношений, он становится подавленным, в нем борются любовь и ненависть к тем, кто поместил его сюда. Если он не желает оставаться послушным автоматом в руках родителей, то вынужден потерять связь с реальностью и перенестись в мир собственных грёз.
          Мать с «разбитой судьбой» может временно посвятить себя сыну, но «бросит» его ради нового мужчины, пришедшего в дом. Точно таким же образом любимица-дочь, которая долго была фавориткой отца, в конце концов покидается им. Бунтуя против непостоянства и ненадежности родительской любви, ребенок совершает ряд дерзких поступков: побеги, сексуальные связи, поджоги и вследствие этого попадает в сумасшедший дом. Хотя в первые годы он считался значимым и приемлемым для своих родителей, ненадежность и непостоянство в отношениях с ними порождают разочарование и как следствие агрессию. С другой стороны, это подталкивает его к поиску новых близких взаимоотношений.
          Есть дети, которые являются жертвами борьбы семьи за выживание, сопровождающейся злобой, насилием, депрессией.
          В этом плане типичен ребенок с плохой репутацией в школе, живущий в семье, из которой ушел отец, где постоянно приходят и уходят другие мужчины, а мать взвалила себе на плечи всю семейную ношу. Потеря ее контроля над поведением ребенка позволяет ему приходить и уходить, когда он хочет, его самостоятельность и независимость ограничены минимально. С раннего возраста он вступает в компанию сверстников, где его независимость проявляется в рискованном поведении. Добившись самостоятельности так рано, он быстро совершенствуется в сферах, не требующих самодисциплины, и медленно – там, где без нее нельзя, а удовлетворение потребностей отсрочено во времени. Он оказывается не готовым к школьной дисциплине и порядку. С раннего возраста он проявляет желание научиться читать и писать. Уже в пять или шесть лет, однако, у него проявляется противоречие между сильным желанием учиться и неспособностью подчиняться школьным нормам. Он демонстрирует свое разочарование с помощью негативистского поведения, направленного на привлечение внимания, поведения, возможно, говорящего о его страдании. Учитель встревожен и занижает ему оценку. И начинается порочный круг. Мальчик признает негативную оценку, пытается избежать неудач с помощью прогулов занятий и начинает сильно отставать. Учитель оценивает его уже не просто как плохого, но и как не поддающегося обучению. Его негативизм и прогулы усиливаются, и он может даже проявить насилие по отношению к учителю и одноклассникам. Из школы его выгоняют как «неспособного», а точнее, как «неприспособленного». Он ищет поддержки у товарищей по несчастью, которые создают устойчивую малую группу, позволяющую ее членам освобождаться от злобы и разочарования, обеспечивающую поддержку и порой приводящую к поиску острых ощущений посредством участия в групповом воровстве, хулиганстве или употреблении наркотиков.
          Девиантное поведение ребенка в школе может повлечь его изоляцию в больнице, положив начало «карьеры» социального неудачника. Школа не желает его принимать после больницы, и по возвращении туда он получает еще более негативную оценку. Это опять провоцирует его на протест со всеми последствиями. Через какое-то время он попадает в тюрьму или колонию, титул «социально неприспособленного» закрепляется за ним, и он теряет свое будущее.
          «Социальный неудачник» – это, как правило, так называемый «социализированный преступник», который с раннего детства признавался своей семьей как личность, но считался непослушным. Он испытал близость со своими родителями, но она была слишком непродолжительной.
          Напротив, так называемый «несоциализированный преступник» рано был оценен как неперспективный и получил очень скудное воспитание до того, как попал на улицу. Преступные действия двух этих типов могут иметь много общего: кражи, наркомания. Однако «несоциализированный преступник» сосредоточивает свою агрессию в основном на людях.
          «Социальная неудачница» – это, как правило, несчастная девочка, которая некоторое время была любимицей своей матери, а потом была брошена ею ради очередного мужчины. Дочь реагирует на это негативным поведением, направленным на привлечение материнского внимания. Такое поведение часто включает любовные связи, в которых проявляется ее желание установить с кем-то близкие взаимоотношения, заменяющие отношения с матерью. Однако эти связи неизменно разочаровывают ее, она часто бывает подавлена. Страх перед сексуальным поведением дочери заставляет мать искать союзников среди тех, кто осуществляет общественный контроль. Они, в свою очередь, оценивают ее как «неисправимую», над которой необходим надзор в течение всей ее юности, до тех пор пока мать не перестанет чувствовать за нее ответственность.
          Основные трудности этой девочки связаны, таким образом, с развитием автономии и компетентности, что свойственно скорее мальчикам. Эффективность учебы в школе снижается в результате ее поглощенности межличностными отношениями и ограничений, возникающих на пути поисков близости, отличной от сексуальных контактов.
          Если у матери «опускаются руки» перед лицом обнищания, она покидает своего ребенка в самом раннем возрасте, еще до трех лет. Первые личностные отношения ребенка преждевременно обрываются с признанием его бесполезным и требующим слишком больших затрат и в связи с его ранней заброшенностью. Он попадает в больницу с диагнозом замедления развития и в борьбе за признание сверстниками принимает на себя навязанные ими роли («шестерки», забияки, «подлизы», провокатора).
          Итак, идеальным случаем для ребенка является оценка его непосредственных проявлений как значимых и приемлемых во всех отношениях, а также помещение его в условия, с самого раннего детства способствующие развитию у него автономии и интимности.
          Ребенок же, попавший в психиатрическую клинику, негативно оценивается окружающими (слабый, заторможенный, «просто ужасный» ребенок). С самого рождения он включается в конфликтные семейные отношения и либо попадает в тиски своей матери, тесный контакт с которой был ошибочно принят им за близость, либо вообще изолируется от всех членов семьи.
          Kovar L.С. Wastrd Lives: A Study of Children in mental Hospital and their Families. N. Y., 1979. P. 1-27. Перевод с английского Жуковой Я.И.







         











         


          Теория любви
          (Э. Фромм)
          Любовь: ответ на проблему человеческого существования.
          Всякая теория любви должна начинаться с теории человека, человеческого существования. Хотя мы и обнаруживаем у животных любовь или, скорее, ее эквивалент, их привязанности являются в основном частью инстинктов; у человека можно видеть лишь остатки этого природного багажа. Для человеческого существования весьма важен тот факт, что человек возник из животного царства, из инстинктивной адаптации, что он трансцендировал (Трансцендировать – выходить за пределы) природу, но никогда ее не оставляет; человек является частью природы – и все же некогда от нее отойдя, не может вернуться; однажды он был изгнан из рая – первозданного единства с природой, и херувимы с пламенными мечами преградят ему путь обратно. Человеку остается только идти вперед, развивая свой разум, обретая новую гармонию, человеческую, взамен той дочеловеческой, что безвозвратно утрачена.
          Когда человек, как человеческий род, так и индивид, рождается, он выбрасывается из ситуации определенной, столь же определенной, как и инстинкты, в ситуацию неопределенную, неясную и открытую. Определенно здесь лишь прошлое – и будущее, поскольку оно есть смерть.
          Человек наделен разумом; он есть сознающая себя жизнь; он осведомлен о себе самом, о своих ближних, о своем прошлом и возможном будущем. Эта осведомленность о себе как об отдельной сущности, о кратковременности собственной жизни, о том факте, что он рожден без своей на то воли и против воли умрет, умрет до или после тех, Кого любит, сознание своего одиночества и отдельности, беспомощности перед силами природы и общества – все это превращает его одинокое, лишенное единения существование в невыносимую тюрьму. Человек сошел бы с ума, если бы не смог вырваться из этой тюрьмы и дотянуться до людей, до внешнего мира, в той или иной форме с ними соединиться.
          Переживание отдельности вызывает тревогу; по правде говоря, оно является источником всякой тревоги. Отдельность означает отрезанность, неспособность применить свои человеческие силы. Быть обособленным – значит быть беспомощным, неспособным постигать мир – вещи и людей – активно; это значит, что мир может на меня посягать, а я не могу ответить. Таким образом, отдельность является источником интенсивной тревоги. Кроме того, она вызывает стыд и чувство вины. Это переживание вины и стыда выражено в библейской истории об Адаме и Еве. После того как Адам и Ева отведали плод с «древа познания добра и зла» и тем самым ослушались (ведь нет добра и зла, пока нет свободы непослушания), как стали людьми, освободившись от первоначальной животной гармонии с природой, то есть после их рождения в качестве человеческих существ, – «узнали они, что наги» и испытали чувство стыда. Должны ли мы предположить, что миф столь древний и простой содержит пуританские моральные взгляды XIX века и что в этой истории важно то, что они смутились, потому что увидели половые органы? Наверное, нет, и, поняв ее в викторианском духе, мы упустили бы, как мне кажется, следующий существенный момент: узнав о себе и друг о друге, мужчина и женщина узнали и о своей отдельности и различии, в смысле принадлежности к разным родам. Но это оставляет их чужими, поскольку они не научаются любить друг друга (ведь совершенно ясно, что Адам защищает себя, обвиняя Еву, и не старается ее оградить). Осознание человеческой отдельности, не сопровождаемое новым единением в любви, вызывает стыд. И в то же время оно является источником вины и тревоги.
          Глубочайшая потребность человека есть, следовательно, потребность преодолеть отдельность, бежать из тюрьмы одиночества. Абсолютная неудача в достижении этой цели означала бы безумие, поскольку панику полной изоляции можно преодолеть только радикальным отказом от внешнего мира, когда исчезает чувство отдельности – вслед за тем внешним миром, от которого человек отделен.
          Люди – во все века и во всех культурах – вынуждены решать один и тот же вопрос: как преодолеть отдельность, как достигнуть единения, как трансцендировать собственную индивидуальную жизнь и прийти к равновесию. Этот вопрос одинаково важен для первобытного жителя пещер, для пасущего стада кочевника, для египетского крестьянина, финикийского купца, римского солдата и средневекового монаха, для японского самурая, современного клерка и фабричного рабочего. Проблема порождена одним и тем же – человеческой ситуацией, условиями человеческого существования. Решения возможны различные. Ответом может быть животное поклонение, человеческое жертвоприношение или милитаристское завоевание, наслаждение роскошью, аскетическое отречение, одержимость работой, художественное творчество, любовь к Богу или любовь к Человеку. Хотя ответов много и документальные свидетельства о них составляют человеческую историю, они все же не бесчисленны. Напротив, если пренебречь мелкими различиями, относящимися скорее к периферии, чем к центру, то обнаруживается, что число ответов, которые были даны и которые единственно и могли быть даны человеком, создавшим разные культуры я жившим в них, является ограниченным. История религии и философии есть история этих решений, как в их разнообразии, так и в количественной ограниченности.
          Ответ в какой-то мере зависит от степени индивидуации, достигнутой индивидом. Я младенца развито весьма незначительно; он все еще чувствует единство с матерью и в ее присутствии не переживает отдельности. Его одиночество излечивается физическим присутствием матери, ее грудью, ее кожей. Только по мере развития у ребенка чувства отдельности и индивидуальности физическое присутствие матери становится недостаточным и возникает потребность преодолеть одиночество как-то иначе.
          Подобно этому, человеческий род в младенчестве еще ощущает единство с природой. Почва, животные, растения все еще являются миром человека. Он отождествляет себя с животными, что выражается в ношении соответствующих масок, в поклонении тотемному животному или животным-богам. Но чем больше человеческий род выбивается из первичных связей, чем больше он отделяется от природного мира, тем интенсивнее становится потребность искать новые пути избавления от отдельности.
          Одним из средств достижения этой цели являются всякого рода оргиастические состояния. Они могут иметь форму транса, вызванного самим человеком, иногда с помощью наркотиков. Живое представление о такого типа решении дают многие ритуалы первобытных племен. В преходящем состоянии экзальтации внешний мир исчезает, а заодно исчезает и чувство отдельности от него. Поскольку такие ритуалы практикуются сообща, то сюда добавляется чувство слияния с группой, что повышает их эффективность. Тесно связан и часто сочетается с этим оргиастиче-ским решением сексуальный опыт. Сексуальный оргазм может вызвать состояние, сходное с тем, что достигается с помощью транса или же под действием определенных наркотиков. Обряды общинных сексуальных оргий являлись частью многих первобытных ритуалов. По-видимому, испытав оргиастический опыт, человек может прожить какое-то время без слишком сильных страданий от одиночества. Постепенно напряжение тревоги нарастает и затем вновь ослабляется благодаря повторению ритуала.
          Поскольку оргиастические состояния являются общей практикой племени, они не вызывают тревоги или вины. Такого рода действие правильно и даже добродетельно, так как оно разделяется всеми, одобряется и защищается медиками или священнослужителями; следовательно, нет ровно никакой причины испытывать вину или стыд. Но совсем другое дело, когда подобное решение проблемы одиночества избирает индивид, принадлежащий к культуре, для которой эти общие практики остались в прошлом. В неоргиастической культуре индивид также прибегает к алкоголю и наркотикам. В противоположность тем, кто участвует в социально патентованном решении, он мучается чувствами вины и раскаяния. Пытаясь избавиться от отдельности с помощью алкоголя и наркотиков, он испытывает еще большее одиночество после того, как оргиастическое состояние проходит, и потому вынужден возобновлять его все чаще и интенсивнее. Немногим отличается сексуальное оргиастическое решение. В какой-то мере это естественная и нормальная форма преодоления отдельности, частично решающая проблему. Но для многих индивидов, не способных справиться с обособленностью по-другому, функция сексуального оргазма не очень отличается от функции алкоголя и наркотиков. Он становится отчаянной попыткой избежать тревоги, порожденной чувством отдельности, и приводит в результате к возрастанию последнего, поскольку сексуальный акт без любви не может уничтожить пропасти между двумя человеческими существами, разве что на мгновение.
          Все виды оргиастического единения имеют три характерные черты: они интенсивны, даже бурны; они захватывают целую личность, сознание и тело; они преходящи и периодичны. Для той формы единения, которая чаще всего избирается человеком и в прошлом, и в настоящем, истинно прямо обратное: это единение, основанное на согласии с группой, ее обычаями, практиками и верованиями. Здесь мы снова видим значительное развитие.
          В примитивном обществе группа мала; она состоит из людей с общей кровью и почвой. С развитием культуры группа расширяется; теперь она включает граждан полиса, граждан большого государства, членов церкви. Даже бедный римлянин испытывал гордость оттого, что мог сказать: «civis romanus sum» («Я – гражданин Рима» (лат.); Рим и империя были для него семьей, домом, миром. В современном западном обществе единение с группой также является основным путем преодоления отдельности. В таком единении индивид в значительной степени растворяется, целью является принадлежность к стаду. Если я похож на кого-то еще, если я не выделяюсь ни чувствами, ни мыслями, если мои привычки, платье и идеи соответствуют принятому в группе образцу, то я спасен; я спасен от пугающего опыта одиночества. Для того чтобы установить это соответствие, системы диктатуры используют угрозы и террор, а демократии – предложение и пропаганду. Правда, в одном отношении эти две системы значительно отличаются друг от друга. В демократиях возможен нонконформизм, и нельзя сказать, что он всецело отсутствует; в тоталитарных системах только немногие необыкновенные герои и мученики могут отказаться от подчинения. Но, несмотря на это, демократические общества демонстрируют конформизм в превосходной степени. Дело в том, что ответ на поиск единения просто должен существовать, и если нет ничего лучшего, то господствующим становится чувство стадности. Весь ужас отличия, страх удалиться даже на несколько шагов от стада понятен только тому, кто понимает всю глубину потребности не быть обособленным. Иногда страх несоответствия рационализируется как боязнь каких-то практических опасностей, которые могут угрожать нон конформисту. В действительности же люди хотят соответствовать в гораздо большей мере, чем их вынуждают, по крайней мере, в странах западной демократии.
          Большинство людей даже не подозревают о своей потребности в соответствии. Они тешатся иллюзией, будто бы следуют своим идеям и склонностям, будто они индивидуалисты и дошли до своих мнений собственным умом и что их идеи просто совпали с идеями большинства. Консенсус всех служит доказательством корректности «их» идей. Поскольку некоторая потребность в индивидуальности все-таки остается, она находит удовлетворение в мелочах: отсюда инициалы на сумке или свитере, планка с именем кассира в банке, принадлежность к демократической, а не к республиканской партии... как выражение индивидуальных различий. Рекламный лозунг «это отличается» свидетельствует о патетической потребности в различии, в действительности вряд ли уцелевшем.
          Возрастающая тенденция к элиминации различий имеет непосредственное отношение к понятию и опыту равенства, как оно осуществляется в самых развитых индустриальных обществах. Равенство в религиозном контексте означало, что все мы являемся детьми Бога, что у всех у нас одна и та же человеческо-божественная субстанция, что все мы есть одно. Еще оно означало, что различия между индивидами надо уважать, и хотя и верно, что все мы есть одно, но каждый из нас является уникальной сущностью, сам по себе есть космос. Убеждение в уникальности индивида выражено, например, в Талмуде: «Тот, кто спасает одну-единственную жизнь, видимо, спасает весь мир; тот, кто разрушает одну-единственную жизнь, видимо, разрушает весь мир». В философии западного Просвещения равенство также понималось как условие для развития индивидуальности. Это означало (как наиболее отчетливо сформулировал Кант), что ни один человек не должен быть средством для целей другого человека. Все люди равны, поскольку они являются друг для друга целью и только целью, но никак не средством. Следуя идеям Просвещения, социалисты разных школ определяли равенство как уничтожение эксплуатации, использования человека человеком, каким бы оно ни было – жестоким или «гуманным».
          В современном капиталистическом обществе значение равенства трансформировалось. Под равенством подразумевают равенство автоматов, людей, которые утратили индивидуальность. Равенство сегодня означает скорее «одинаковость», чем «единство». Это тождество абстракций, людей, выполняющих одну и ту же работу, предающихся одним и тем же развлечениям, читающих одни и те же газеты, имеющих одни и те же чувства и идеи. В этом смысле надо скептически отнестись к некоторым достижениям, обычно расцениваемым как знаки нашего прогресса, вроде равноправия женщин. Излишне объяснять, что я не выступаю против равноправия женщин, но позитивные аспекты этой тенденции к равенству не должны нас обманывать. Это все та же линия на элиминацию различий. Равноправие покупается по очень высокой цене: женщины равноправны, потому что больше не отличаются. Утверждение философии Просвещения «L»?me n"a pas de sexe» («душа не имеет пола») становится общей практикой. Полярность полов исчезает вместе с основанной на ней эротической любовью. Мужчины и женщины становятся одинаковыми, а не равными как противоположные полюсы. Современное общество молится на этот идеал неиндивидуализированного равенства, потому что нуждается в человеческих атомах, где все одинаковы, чтобы заставить их функционировать в некоей однородной, лишенной разногласий массе; там все подчиняются одним и тем же командам, но при этом каждый убежден, что следует своим собственным желаниям. Точно так же, как современное массовое производство требует стандартизации товаров, социальный процесс требует стандартизации человека, и эту последнюю называют «равенством».
          Единение с помощью приспособления не является интенсивным и страстным: оно идет тихо, под диктовку рутины, и именно по этой причине оно часто недостаточно для того, чтобы унять тревогу отдельности. Алкоголизм, наркомания, обязательный секс и самоубийство в современном западном обществе являются симптомами относительного провала стадного приспособления. Далее, это решение направлено главным образом на сознание, а не на тело, и в этом еще одна причина его неэффективности по сравнению с оргиастическими решениями. Стадное приспособление имеет только одно преимущество: оно устойчиво, а не спазматично. Индивида приводят в соответствие образцу в трех– или четырехлетнем возрасте, и впоследствии он никогда не утрачивает контакта со стадом. Даже его похороны, которые он предвидит как свое последнее великое социальное деяние, строго соответствуют образцу.
          Наряду с приспособлением как способом ослабить тревогу, вызванную одиночеством, надо рассматривать и другой фактор современной жизни: роль упорядоченного труда и упорядоченных удовольствий. Человек становится «девять на пять», частью рабочей силы или бюрократической силы клерков и менеджеров. Его инициатива мала, задачи диктуются ему организацией труда: даже различие между теми, кто взобрался наверх, и теми, кто остался на дне, весьма невелико. Все они выполняют предписания структуры организации в целом, на заданной скорости и в заданном режиме. Определяются даже чувства: милосердие, терпимость, надежность, честолюбие и способность избегать трений. Развлечения упорядочиваются подобными же способами, хотя и не столь круто. Книги отбираются книжными клубами, фильмы – владельцами кинофирм и кинотеатров и оплачиваемой ими рекламой; остальное тоже унифицировано – субботние автомобильные прогулки, телепрограммы, карты, социальные партии. От рождения до смерти, от понедельника до понедельника, с утра до вечера – все действия рутинизированы и отлажены. Как человеку, пойманному в сети рутины, не забыть, что он человек, уникальный индивид, что ему дана только одна жизнь с ее надеждами и разочарованиями, печалью и страхом, с жаждой любви и ужасом ничтожества и обособленности?
          Третьим способом достижения единения является творческая деятельность, будь это деятельность художника или ремесленника. В любого рода творческой работе личность творца объединяется со своим материалом, который представляет для нее внешний мир. Изготовляет ли плотник стол или золотых дел мастер – ювелирное изделие, выращивает ли крестьянин хлеб, создает ли художник картину,– во всякой творческой работе работник и его объект становятся чем-то одним, человек объединяется с миром в процессе творчества. Однако это верно только для производительной работы, где я планирую, произвожу и вижу результат своего труда. В современном трудовом процессе для клерка, рабочего, прикованного к бесконечному конвейеру, от этого объединяющего качества труда мало что остается. Рабочий становится придатком машины или бюрократической организации. Он перестает быть собой, следовательно, здесь не остается места никакому единению, кроме приспособления.
          Единство, достигаемое в производительном труде, не является межличностным; единство, достигаемое в оргиастическом слиянии, преходяще; единство, достигаемое с помощью приспособления,– лишь псевдоединство. Поэтому они являются только частичными ответами на проблему человеческого существования. Полный ответ был бы достижением межличностного единства, слиянием с другой личностью, любовью.
          Это желание межличностного слияния является самым мощным стремлением человека. Это самая фундаментальная страсть, именно она удерживает человеческий род вместе, в клане, в семье, в обществе. Неудача означала бы безумие или разрушение – саморазрушение или разрушение других. Без любви человечество не может существовать ни одного дня. Однако если называть достижение межличностного единения «любовью», то возникает серьезная трудность. Слияние может достигаться разными способами, и различия не менее значимы, чем общность разных форм любви. Следует ли называть их все «любовью»? Или мы сохраним слово «любовь» только для особого вида единения, которое считали идеальным благом все великие человеческие религии и философские системы прошедших четырех тысячелетий западной и восточной истории?
          В том, что касается всяких семантических тонкостей, ответ может быть только произвольным. Важно точно знать, что имеется в виду под любовью. Подразумевать ли под любовью полноценный ответ на проблему существования или же те незрелые формы любви, которые можно назвать симбиотическим единством? На следующих страницах я буду называть любовью только первое. Начну же с обсуждения «любви» в этом последнем смысле.
          Симбиотическое единение имеет своим биологическим образцом взаимоотношения беременной матери и плода. Их двое, и все-таки они одно. Они живут «вместе» (symbiosis), нуждаются друг в друге. Плод является частью матери, получая от нее все, что требуется; мать есть его мир, она его питает и защищает, но благодаря ему усиливается и ее собственная жизнь. В психическом симбиотическом единении два тела независимы, но существует психологическая привязанность того же рода.
          Пассивной формой симбиотического единения является подчинение, или, если использовать клинический термин, мазохизм. Личность мазохистского типа избавляется от непереносимого чувства изоляции и обособленности, становясь неотъемлемой частью другой личности, которая направляет ее, руководит и защищает ее, является ее жизнью и кислородом. Власть того, кому личность себя подчиняет, непомерно завышена, будь он личностью или богом; он есть все, а я ничто, кроме того, что являюсь его частью. В этом качестве я причастен величию, мощи, достоверности. Мазохист не должен принимать решения, не должен рисковать; он не является целостным, он вообще не полностью родился. В религиозном контексте объект поклонения называется идолом; в секулярном контексте механизм отношений мазохистской любви – по существу то же идолопоклонничество. Мазохистские отношения могут сочетаться с физическим, сексуальным желанием; в этом случае в подчинении участвует не только сознание, но и все тело. Можно мазохистски подчиняться судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, вызванному наркотиками или гипнотическим трансом, – во всех этих случаях личность отказывается от своей целостности, превращает себя в инструмент кого-то или чего-то вне себя самой; ей не надо уже решать жизненные проблемы с помощью производительной деятельности.
          Активной формой симбиотического слияния является господство, или, если использовать парный с мазохизмом психологический термин, садизм. Личность садистского типа хочет избавиться от одиночества и чувства замкнутости, превратив другого человека в свою неотъемлемую часть. Она возвышается и усиливается, инкорпорируя другую личность, которая ей поклоняется.
          Садист зависит от подчиненной ему личности в той же мере, в какой эта последняя зависит от него; они не могут жить друг без друга. Разница только в том, что садист командует, эксплуатирует, обижает, унижает, а мазохист всему этому подчиняется. Реально это различие значительно; но в более глубоком эмоциональном смысле оно не столь велико, как общее для них слияние без сохранения целостности. Если понять это, то уже не вызывает удивления, что реакции личности могут быть и садистскими, и мазохистскими – в зависимости от различных объектов. Гитлер относился к людям главным образом как садист, к судьбе же, истории, «высшей власти» природы – как мазохист. Его конец – самоубийство посреди всеобщего разрушения – столь же характерен, как и его мечта об успехе – тотальном господстве.
          В противоположность симбиозу, зрелая любовь есть единение, в котором сохраняются целостность, индивидуальность. Любовь является активной человеческой силой; она разрушает стены, что отделяют человека от его ближних, объединяет людей, заставляет преодолеть чувство изоляции и отдельности и при этом позволяет человеку остаться собой, сохранить свою целостность. В любви парадоксально то, что два существа становятся одним и все же остаются двумя.
          Если мы говорим, что любовь есть активность, то сталкиваемся с трудностью из-за двусмысленности слова «активность». Под «активностью» в современном словоупотреблении обычно понимается такое действие, когда человек затрачивает энергию и тем самым вносит изменение в существующую ситуацию. Таким образом, активным считается человек, который делает бизнес, изучает медицину, работает на бесконечном конвейере, сооружает стол или занимается спортом. Все эти виды активности роднит направленность на внешнюю цель. Что здесь не принимается во внимание, так это мотивация. Ведь к непрестанной работе может побуждать как чувство глубокой незащищенности и одиночества, так и честолюбие или алчность. Во всех этих примерах человек является рабом страсти, и активность его на самом деле есть «пассивность», потому что он влеком; он страдает, а не «действует». С другой стороны, человек, который тихо погружается в созерцание, не имея никаких целей, кроме цели воспринимать себя и свое единство с миром, считается «пассивным», поскольку ничего не «делает». В действительности же это состояние сосредоточенной медитации является наивысшей активностью, активностью души, возможной только при условии внутренней свободы и независимости. Одно представление об активности, современное, отсылает к использованию энергии для достижения внешних целей, другое – к работе внутренних сил человека, безотносительно к тому, приводит ли она к какому-либо внешнему изменению или не приводит. Это последнее наиболее четко сформулировано Спинозой. Он различает аффекты активные и пассивные, «действия» и «страсти». Аффект активен, если человек свободен, если он хозяин своего аффекта; если же человек ведом, будучи объектом мотиваций, о которых и сам не осведомлен, то аффект пассивен. Поэтому Спиноза приходит к выводу, что добродетель и сила – это одно и то же. Злоба, ревность, амбиции, всякого рода алчность являются страстями; любовь же есть действие, практика человеческой силы, которая может быть осуществлена только в свободе и никогда – как результат принуждения.
          Любовь есть активность, а не пассивный аффект; она есть «быть в», а не «подпадать под». В самом общем виде об активном характере любви можно сказать, что она есть главным образом отдавание, а не получение.
          Что же такое отдавание? Ответ, сколь бы простым он ни казался, в действительности полон неясностей и сложностей. Самая распространенная ошибка состоит в том, что отдавание считают «отказом» от чего-то, лишением, жертвой. Именно так воспринимает отдавание личность, характер которой не перерос стадии ориентации на получение, эксплуатацию или накопительство. Таких людей отличает желание отдавать только в обмен; отдавать же безвозмездно – значит, по их мнению, быть обманутыми. Люди, не ориентированные на продуктивность, рассматривают отдавание как обеднение. Поэтому в большинстве своем такие индивиды отказываются отдавать. Некоторые делают благо из отдавания в смысле жертвы. Они чувствуют, что должны отдавать именно потому, что это причиняет боль, и видят благо в самом акте жертвоприношения. Норма, что лучше отдать, чем получить, означает для них, что лучше страдать, чем радоваться.
          Для человека с продуктивной ориентацией отдавание означает совсем другое. Отдавание есть высочайшее выражение потенции. В нем я ощущаю свою силу, здоровье, мощь. Этот опыт повышенной витальности и потенции наполняет меня ликованием. Я ощущаю себя переполненным, щедрым, живым, а значит – радостным. Отдавание доставляет больше радости, чем получение, не потому, что отдавание есть лишение, но потому, что оно выражает мою жизненность.
          Правильность этого принципа нетрудно признать, посмотрев на его приложение к разным частным феноменам. Самый элементарный пример – сфера секса. Кульминацией мужской сексуальной функции является акт отдавания; мужчина отдает себя, свой половой орган женщине. В момент оргазма он отдает ей свое семя. Если он здоров, то не может этого не делать. Если же он не способен отдавать, то это говорит об импотенции. Для женщины процесс отличается разве что большей сложностью. Она тоже отдает себя; она отдает, выявляя свое женское существо, принимая. Если женщина не способна отдать, но может только получать, то она фригидна. Женщина повторяет акт отдавания уже не как возлюбленная, а как мать. Она отдает себя растущему в ней ребенку, дает младенцу молоко, тепло своего тела. Для нее было бы мучительно не отдавать.
          В сфере материальных предметов отдавать – значит быть богатым. Не тот богат, кто много имеет, но тот, кто много отдает. Накопитель, всерьез озабоченный возможным разорением, в психологическом смысле беден и нищ, сколько бы он при этом ни имел. Любой человек, который способен отдавать, богат. Он чувствует, что может дарить другим. Только будучи лишенным всего, что выходит за круг крайне необходимого для поддержания жизни, человек не смог бы испытать наслаждение оттого, что отдает материальные предметы. Но опыт повседневности показывает нам, что то, что человек считает прожиточным минимумом, зависит от его характера в той же мере, что и от наличной собственности. Бедные, как известно, отдают более охотно, чем богатые. Однако бедность, дошедшая до известной точки, может сделать это невозможным, и она унизительна не только из-за непосредственно причиняемых ею страданий, но и потому, что лишает человека радости отдавать.
          Но важнее всего – не материальные предметы, а специфически человеческое. Что один человек отдает другому? Он отдает себя, самое дорогое, что имеет, свою жизнь. Конечно, дело не в том, что человек жертвует своей жизнью ради другого, но все же он отдает то, что есть в нем живого: радость, интерес, понимание, знание, юмор, печаль,– все выражения и проявления того, что в нем живо. Этим он обогащает другого человека, усиливает его жизненность, потому что тем самым повышает чувство жизненности и в самом себе. Он отдает не с тем, чтобы получить; отдавание и без того является утонченной радостью. Но его действие не может не вносить что-то в жизнь другого, и отданное возвращается обратно; по-настоящему отданное не может не вернуться. Отдавать – значит побуждать к тому же и другого человека и вместе с ним радоваться. В акте отдавания для обоих людей нечто рождается, и они испытывают благодарность к жизни. В частности, люб

Игры взрослых (2 3 4 5 6 7 8)



[Комментировать]