Истоки брака и семьи 3

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)

          Часть 3

          ерения: чем он является от природы (или от бога) и чем он должен стать в результате обучения и воспитания. Информация об этих представлениях зафиксирована как в философско-педагогических и религиозных текстах, так и в фольклоре, пословицах, поговорках и т.д. Но интерпретация этих источников затрудняется тем, что, даже отвлекаясь от половозрастных градаций, каждая культура имеет не один, а несколько альтернативных или взаимодополнительных образов детства.
          В одной и той же западноевропейской культуре Л. Стоун зарегистрировал четыре альтернативных образа новорожденного ребенка:
          1. Традиционный христианский взгляд, усиленный кальвинизмом, что новорожденный несет на себе печать первородного греха и спасти его можно только беспощадным подавлением воли, подчинением его родителям и духовным пастырям;
          2. Точка зрения социально-педагогического детерминизма, согласно которой ребенок по природе не склонен ни к добру, ни к злу, а представляет собой tabula rasa (Tabula rasa (.лат.) – чистая доска), на которой общество или воспитатель могут написать что угодно;
          3. Точка зрения природного детерминизма, согласно которой характер и возможности ребенка предопределены до его рождения; этот взгляд типичен не только для вульгарной генетики, но и для средневековой астрологии;
          4. Утопически-гуманистический взгляд, что ребенок рождается хорошим и добрым и портится только под влиянием общества: эта идея обычно ассоциируется с романтизмом, но ее защищали также некоторые гуманисты эпохи Возрождения, истолковывавшие в этом духе старую христианскую догму о детской невинности...
          Каждому из этих образов соответствует определенный стиль воспитания. Идее первородного греха соответствует репрессивная педагогика, направленная на подавление природного начала в ребенке; идее социализации – педагогика формирования личности путем направленного обучения; идее природного детерминизма – принцип развития природных задатков и ограничения отрицательных проявлений, а идее изначальной благости ребенка – педагогика саморазвития и невмешательства и т.п. Эти образы и стили не только сменяют друг друга, но и сосуществуют, причем ни одна из этих ценностных ориентации никогда не господствует безраздельно, особенно если речь идет о практике воспитания. В каждом обществе на каждом этапе его развития сосуществуют разные стили воспитания, в которых прослеживаются многочисленные сословные, классовые, региональные, семейные и прочие вариации.
          Это верно не только для Европы. Исследователи китайской культуры отмечают специфический для нее противоречивый симбиоз, с одной стороны – конфуцианской, а с другой – даосской и буддийской моделей человека. Модели эти принципиально различны.
          Конфуцианская мораль требует постоянного самосовершенствования, послушания старшим, неукоснительного и строгого соблюдения всех существующих норм и правил поведения. Согласно Конфуцию, каждый должен знать свое место: «Пусть отец будет отцом, сын – сыном, государь – государем, чиновник – чиновником» (Цит. по: Васильев Л.С. История религий Востока. М., 1983. С. 263). По словам Л.С. Васильева, «ни в одной из развитых религиозных систем, даже в исламе с его обязательной ежедневной пятикратной молитвой, жизнь людей не окутывалась такой густой паутиной обязательных церемоний... Ни свободного волеизъявления, ни смелости и непосредственности в чувствах, ни стремления к гражданским правам – все это замещалось, вытеснялось жесткой тенденцией к конформизму, к полному и автоматическому соблюдению детально разработанной и веками апробированной формы» (Цит. по: Васильев Л.С. История религий Востока. М., 1983. С. 280 ).
          Даосизм и буддизм, напротив, подчеркнуто интроспективны, созерцательны, проповедуют равнодушие к любым правилам и ритуалам, выдвигая вместо этого принцип «отпусти себя».
          Казалось бы, эти принципы несовместимы. Однако многие поэты средневекового Китая сочетали их, поочередно ориентируясь, то на один, то на другой канон...
          Установка на воспитание в детях послушания, даже в ущерб их инициативе и самостоятельности, может социально детерминироваться потребностью поддерживать стабильность существующего общественного строя, что характерно для консервативных, традиционных систем. Обосновывается же эта установка, как правило, интересами самого ребенка – как бы он не наделал ошибок, не ушибся и т.п. А реальным побудительным мотивом родителей и воспитателей часто бывает собственное удобство: хороший ребенок – тот, кто причиняет минимум беспокойства. Как писал Я. Корчак, «все современное воспитание направлено на то, чтобы ребенок был удобен, последовательно, шаг за шагом, стремится усыпить, подавить, истребить все, что является волей и свободой ребенка, стойкостью его духа, силой его требований.
          Вежлив, послушен, хорош, удобен, а и мысли нет о том, что будет внутренне безволен и жизненно немощен» (Корчак Я. Как любить детей. Минск, 1980. С. 9)...

          Средства и методы социализации охватывают чрезвычайно широкий круг отношений и деятельностей, начиная с физического ухода за новорожденными и кончая способами включения подростков в общественную жизнь. Кросскультурные (Кросскультурный – получаемый в результате сопоставления сходных черт различных культур) вариации в этой области огромны, а обобщений сравнительно мало.
          Если говорить о способах физического ухода за младенцами, то они сильно зависят от экологических, в частности климатических, факторов. В странах с холодным климатом младенцев обычно держат в люльке спеленутыми как днем, так и ночью. В теплом климате детей предпочитают носить в платке или на перевязи, часто на спине человека, который о них заботится; ночью ребенок спит рядом с матерью, одевают его легко или вовсе не одевают. Изменение социально-бытовых условий сказывается на методах ухода. Так, появление центрального отопления позволяет использовать «южные» методы на севере, а престижность и удобство детских колыбелей и колясок способствует их проникновению на юг. Тем не менее распределение методов ухода за младенцами на земном шаре не случайно.
          Более детальный элементный анализ частоты телесных контактов ребенка с матерью, с кем ребенок спит, кормят ли его по расписанию или как только он этого захочет и т.п., показывает наличие устойчивых региональных и этноспеци-фических особенностей ухода за детьми; африканский стиль существенно отличается от европейского и азиатского и т.д.
          В отличие от теоретиков «пеленочного детерминизма» 30-40-х годов современные ученые не склонны абсолютизировать влияние этих факторов на темп развития и особенности личности. Способы ухода за ребенком, затрудняющие или тормозящие его моторное (например, тугое пеленание) или умственное развитие, не оказывают на него постоянного воздействия, ребенок может наверстать упущенное позже. Типичные формы социального взаимодействия ребенка с окружающими людьми и выработанные в раннем детстве механизмы психологической защиты от эмоциональных конфликтов, обусловленные тем, насколько и каким образом удовлетворяются первичные потребности ребенка в пище, эмоциональном контакте и т.д., выглядят значительно более устойчивыми, но кросскультурных данных на сей счет недостаточно...
          Значительно богаче и теоретически интереснее информация относительно методов обучения и дисциплирования детей. Правда, картина и здесь довольно пестрая... Первая социологическая проблема, с которой сталкивается ученый, – зависимость общего стиля социализации и ее отдельных элементов от способа производства материальных благ и социальной структуры общества. Г. Барри, И. Чайлд и М. Бэкон в общем виде поставили этот вопрос уже в 1959 г., сопоставив стиль социализации детей в 104 бесписьменных обществах (делают ли они акцент на воспитании самостоятельности и независимости или же ответственности и послушности ребенка) с преобладающим в этих обществах типом хозяйства (охота, собирательство, рыболовство, земледелие или животноводство).
          Стиль воспитания детей (отдельно мальчиков и девочек) в этих обществах был ранжирован по шести аспектам:
          1. Обучение послушанию;
          2. Обучение ответственности, обычно путем участия в хозяйственной деятельности и домашних делах;
          3. Обучение заботливости, т.е. научение детей помогать младшим братьям и сестрам и другим зависимым людям;
          4. Формирование потребности в достижении, обычно путем соревнования или оценки качества исполнения;
          5. Обучение самостоятельности, умению заботиться о себе, не зависеть от помощи других в удовлетворении своих потребностей и желаний.
          6. Обучение общей независимости, включающей не только удовлетворение собственных нужд, но и все прочие формы свободы от внешнего контроля, господства и надзора. Индикаторы общей независимости тесно связаны с показателями самостоятельности, но не совпадают с ними.
          Как и предполагали авторы, оказалось, что в обществах охотников и рыболовов обучение детей больше ориентировано на независимость и самостоятельность, тогда как земледельческие и животноводческие культуры сильнее нажимают на ответственность и послушание. Эти выводы кажутся самоочевидными; поскольку земледельцы и скотоводы должны производить и накапливать материальные ресурсы круглый год, это требует строгой дисциплины и ответственности, тогда как охота и рыболовство больше зависят от ситуаций, успех в которых предполагает проявление индивидуальной инициативы и самостоятельности.
          Однако социально-педагогические ценности и стиль воспитания детей зависят не только от содержания хозяйственной деятельности, но и от социальной структуры общества, которую американские исследователи оставили в стороне, а также... от структуры семьи и домохозяйства. Да и сами ценности «независимости» и «послушания» далеко не всегда альтернативны.
          Характерный для кросскультурных исследований количественный анализ сплошь и рядом затушевывает качественные различия социально-педагогических стилей. Этот недостаток характерен и для многих историко-культурных исследований. Историки много лет спорили, стало ли воспитание детей в Европе в XVI-XVII вв. более терпимым и либеральным, нежели в средние века, или, напротив, более строгим, суровым и репрессивным. К слову сказать, точно такой же спор идет и об изменении сексуальной морали в ту эпоху. Но на этот вопрос нет однозначного ответа, так как менялись не только степень и методы контроля за поведением детей, но и самое его содержание. Причем тенденции развития были неодинаковы в разных сферах жизни.
          Как замечает Л. Стоун, в некоторых сферах жизни дети средних веков и Возрождения пользовались значительно большей автономией, нежели в последующий период. Прежде всего, это касается режима питания. В средние века детей долго не отнимали от груди и кормили не по часам, а когда сам ребенок этого требовал. Вследствие низкой гигиенической культуры общества детей поздно начинали приучать к туалету, причем делали это весьма неспешно и либерально: педагогические трактаты начала нового времени практически не упоминают «проблемы» дефекации. Проявления детской сексуальности также воспринимались терпимо, как нечто скорее забавное, чем опасное: это соответствовало общему «несерьезному» взгляду на ребенка, не достигшего семи лет...
          Некоторые другие стороны детского поведения, напротив, контролировались очень сурово. Строго ограничивалась физическая подвижность младенца. Первые четыре месяца жизни он проводил полностью спеленутым, затем освобождались его руки и лишь много времени спустя – ноги. Официально тугое пеленание объяснялось заботой о безопасности младенца, который, как считалось, может искривить свои нежные конечности, оторвать себе уши, выколоть глаза и т.п. Но вместе с тем оно избавляло взрослых от многих забот, сковывая активность ребенка, заставляя его дольше спать и позволяя перемещать его, как простой пакет. Освободившись от пеленок, мальчики обретали относительную свободу, зато девочки сразу же помещались в жесткие корсеты.
          Физические ограничения дополнялись духовным гнетом. В начале нового времени педагогика, как и средневековая, настойчиво доказывает необходимость подавлять и ломать волю ребенка, видя в детском «своеволии» источник всех и всяческих пороков. По словам известного пуританского проповедника Д. Робинсона, «дети не должны знать, если это можно скрыть от них, что они имеют собственную волю». В XVII в. обучение и воспитание детей постоянно сравнивали с дрессировкой лошадей, ловчих птиц и охотничьих собак, причем все это основывалось на принципе подчинения воли. Телесные наказания, жестокие порки широко применяются как в семье, так и в школе, включая университет. Учитель был просто немыслим без розги. Эмблема «Грамматики» в Шартрском соборе – изображение учителя, грозящего двум детям бичом. В Оксфордском университете присвоение звания Мастера грамматики сопровождалось ритуальным преподнесением розги и церемониальной поркой мальчика для битья.
          В XVI-XVII вв. битье стало еще более массовым и жестоким. В английских университетах публичной порке подвергали 18-летних юношей. Считалось, что другого способа обучения не существует, и в этом, если вспомнить содержание тогдашнего обучения, где господствовали грамматика и мертвые языки, которые усваивались исключительно путем нудной зубрежки, была известная доля истины. Либерализация обучения, опирающегося не на страх, а на интерес и любознательность ребенка, пришла только вместе с изменением учебных планов. Там, где учеба требует прежде всего механического запоминания (например, в традиционных мусульманских школах), телесные наказания неискоренимы.
          Не менее жестко, чем учеба, контролировалась социальная активность ребенка. Дети, даже взрослые, не могли сами выбирать род занятий, не имели решающего, а часто даже совещательного голоса в выборе брачных партнеров.
          В конце XVII – начале XVIII в. нравы постепенно стали смягчаться. Под влиянием нескольких поколений гуманистической пропаганды (Гварино, Л. Вивес, Эразм Роттердамский, Т. Элиот, Р. Эшем, Р. Малкэстер, Я. А. Коменский и др.) телесные наказания становятся более легкими, кое-кто вовсе от них отказывается. Появляется понятие о человеческом достоинстве ребенка, а позже – о его праве на более или менее самостоятельный выбор жизненного пути.
          Зато в некоторых других сферах жизни контроль за поведением ребенка, наоборот, усиливается и становится более репрессивным. Прежде всего, это касается сексуального поведения и вообще телесных отправлений.

          Христианская мораль средних веков в ее наиболее аскетических формах относилась к телесности откровенно враждебно. Подавление плоти означало не только воздержание, но и изгнание ее из самосознания. Но поскольку это было практически невозможно, средневековье справлялось с этой проблемой путем символического разграничения «верха» и «низа». Эта двойственность явственно проявилась в средневековой живописи. Иконописный «лик» бестелесен, над всем обликом человека доминирует лицо, на котором, в свою очередь, выделяются глаза как выражение души. Напротив, карнавальная культура уделяет много места телесному «низу», откровенно изображая и смакуя его физиологические отправления («гротескное тело»),
          Возрождение ослабило эту антитезу и вызвало к жизни новый телесный закон, предполагающий «совершенно готовое, завершенное, строго отграниченное, замкнутое, показанное извне, несмешанное и индивидуально-выразительное тело» (Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. С. 346). Этот образ резко отличался от «гротескного тела» – открытого, незамкнутого, лишенного жесткой очерченности, слитого с природой и выставляющего напоказ человеческую плоть. Новый телесный канон был одним из аспектов общего процесса индивидуализации и персонализации личного пространства. Но он в свою очередь имел важные психологические последствия.
          На индивидуально-психологическом уровне острому, гипертрофированному ощущению «закрытости» своего тела и заботе о поддержании его «границ» обычно сопутствует эмоциональная скованность, меньшая свобода самовыражения и т.д. На уровне культуры новый телесный канон сопровождался утверждением нового канона речевой пристойности, препятствующего выражению телесных переживаний, особенно сексуальных. На эти сюжеты, свободно обсуждавшиеся в быту и в искусстве эпохи Возрождения, начались гонения. «В чем повинен перед людьми половой акт – столь естественный, столь насущный и столь оправданный, – что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, – но это запретное слово застревает у нас в зубах. Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли», – писал Монтень (Монтень М. Опыты. Книга третья. М.-Л., 1960. С. 84).
          Открытая грубая чувственность средневекового человека была, по мнению М.М. Бахтина, оборотной стороной религиозного аскетизма. Гуманистический идеал любви требует преодоления средневекового дуализма «верха» и «низа» путем слияния возвышенного чувства и физической сексуальности. Традиционное изображение сексуальности в деиндивидуализированном, природно-физиологическом ключе начинает вызывать моральное и эстетическое осуждение. Вместе с тем на культуру воздействуют жесткие антисексуальные установки пуританства. Соединившись в массовом сознании, эти противоположные по своей сути тенденции (идеал тотальной индивидуальной любви и принцип десексуализации бытия – вещи совершенно разные) породили явление, которого, как кажется, не знала прежняя культура, а именно табуирование тела как такового. Жир, который раньше ассоциировался со здоровьем, благополучием и богатством, теперь оценивается отрицательно, как обжорство и прочие излишества. Правила хорошего тона запрещают держать локти на столе, чавкать, рыгать, сморкаться и т.д. Короче говоря, взят жесткий курс на дисциплинирование и языка и тела.
          Сильнее всего новые установки затрагивали педагогику. Средневековый образ ребенка был, как мы видели, амбивалентен. С одной стороны, повседневное участие детей в жизни взрослых и весь деревенский уклад жизни не позволяли уберечь их от сексуальных впечатлений, да никто, кроме монахов, и не пытался это сделать. К проявлениям сексуальности у мальчиков относились в общем снисходительно. Мастурбация считалась типичным «детским грехом», а юность – возрастом, когда человек физически не может подавлять своих сексуальных желаний; это даже служило доводом в пользу ранних браков.
          В новое время усиливается забота о сохранении «невинности» ребенка, причем не только физической, но психологической, в смысле «блаженного неведения». В начале XV в. доминиканский монах Джованни Доминичи учил, что ребенок не должен различать мужчин и женщин иначе, как по одежде и волосам, обязан спать в длинной рубашке, что родители должны всемерно воспитывать в нем стыдливость и т.д. В XV-XVI вв. подобные пожелания редко осуществлялись. Как свидетельствуют записки Эруара, личного врача Людовика XIII, в начале XVII в. родители и другие взрослые не только обсуждали свободно при детях вопросы пола, но и не видели ничего худого в том, чтобы «поиграть» гениталиями мальчика, вызвать у него эрекцию и т.п. Но постепенно нравы менялись. В дворянских семьях детей отделяют от взрослых, доверяя заботам специально приставленных воспитателей. Усиливаются сегрегация мальчиков и девочек, запреты на наготу и всякого рода телесное экспериментирование. Янсенистская школа Пор-Рояля, оказавшая сильное влияние на педагогику нового времени, провозглашает принцип строжайшего контроля за поведением и чувствами ребенка. Ребенок должен быть всегда спокойным, сдержанным, никак не выражая своих эмоций. Даже спать он должен так, чтобы тот, кто подойдет к постели, «не мог разглядеть форму его тела». Такой же строгий контроль учреждается за чувствами и мыслями подростков.
          Если средневековая церковь считала, что юношеские сексуальные желания не могут быть подавлены, то педагогика XVII-XVIII вв. настаивает на таком подавлении. В XVII-XVIII вв. резко усиливается религиозное осуждение мастурбации, в которой теологи видят уже не простительное детское прегрешение, а один из самых страшных пороков. В XVIII в. к богословским аргументам прибавляются псевдомедицинские; в XVI в. знаменитый итальянский анатом Г. Фаллопио даже рекомендовал мастурбацию как способ увеличения пениса. В XVIII в. утверждается мнение, что онанизм – опасная болезнь, порождающая безумие и моральную деградацию. Люди были настолько запуганы этим, что применяли в качестве средства борьбы с онанизмом даже кастрацию. Чтобы отучить детей от этого «порока», в 50-80-х годах XIX в. применялись хирургические операции (обрезание, инфибуляция и т.д.); в конце XIX в. в моду вошли приборы, напоминавшие средневековые «пояса добродетели», и т.п. ...
          Сравнивая национальные стили воспитания по степени их строгости, соотношению наказаний и поощрений и т.п., необходимо всегда учитывать качественную сторону дела: как именно распределяются и воспринимаются эти награды и кары? Например, традиционное японское воспитание, основанное на принципах конфуцианства, было очень суровым. Знаменитый японский ученый XVII в. Ямага Соко говорил, что, как только учение начинает приносить удовольствие, цель его искажается, поскольку исчезает желание к самосовершенствованию. Это – полная противоположность мнению западноевропейских просветителей, в частности Локка. Однако японский канон человека с его гипертрофированным чувством стыда и идеей множественности «Я» заставляет воспитателя чаще апеллировать к поощрениям, чем к наказаниям...
          Способы дисциплинирования ребенка тесно связаны с его возрастом. Здесь также существуют межкультурные различия. Э. Голдфранк различает по этому принципу четыре типа обществ.
          1. Общества, где и в раннем и в позднем детстве дисциплина слабая:
          2. Общества, где и в раннем и в позднем детстве дисциплина строгая;
          3. Общества, где в раннем детстве дисциплина строгая, а в позднем – слабая;
          4. Общества, где в раннем детстве дисциплина слабая, а в позднем – строгая.
          Европейскую модель воспитания по этой схеме нужно отнести к третьему типу, когда считают, что в самом строгом и систематическом дисциплинировании нуждаются маленькие дети, а по мере взросления внешний контроль должен ослабевать и ребенку следует постепенно предоставлять самостоятельность. У японцев, малайцев, сингалов и ряда других народов дело обстоит иначе. Маленьким детям предоставляют максимум свободы, практически не наказывают и почти не ограничивают; дисциплина, причем весьма строгая, появляется здесь позже, по мере вырастания ребенка, усваивающего нормы и правила поведения, принятые среди старших...
          Мы привыкли считать универсальными ключевыми фигурами воспитания ребенка родителей... Но значение отцовства и материнства не одинаково в разных обществах. Для «классической» первобытности характерна принадлежность детей не столько родительской семье, сколько всему родственному коллективу, в котором они родились и живут, вскармливаются и воспитываются. В предклассовом и раннеклассовом обществах широко распространен институт воспитательства, т. е. обычай обязательного воспитания детей вне родной семьи. Этот обычай зафиксирован у многих кельтских, германских, славянских, тюркских и монгольских народов. Одной из форм его является кавказское аталычество.
          Слово «аталык» (от тюркского «ата» – отец) буквально означает «лицо, заменяющее отца, выступающее в роли отца». Вот как описывает этот обычай известный этнограф-кавказовед Я.С. Смирнова: «Воспитание ребенка в семье аталыка в принципе не отличалось от воспитания в родительском доме. Разница была лишь в том, что, по обычаю, аталык должен был воспитывать ребенка еще более тщательно, чем собственных детей. Впоследствии обоим предстоял своего рода экзамен: воспитанник должен был публично показать все, чему его научили. Происходило это уже в родительском доме, куда у адыгов юноша обычно возвращался, по одним данным, с наступлением совершеннолетия, по другим – ко времени женитьбы. У части адыгских групп и других народов, у которых аталычество было выражено слабее, в частности у осетин, ребенка могли вернуть значительно раньше...» (Смирнова Я.С. Семья и семейный быт народов Северного Кавказа. Вторая половина XIX-XX вв. М., 1983. С. 78).
          «Воспитательство», адопция (Адопция – усыновление или удочерение), приемное отцовство и аталычество могут быть разными социокультурными явлениями. В самом деле, каковы нормативные характеристики 1) ребенка, отдаваемого на воспитание; 2) лиц, которым вручается ребенок; 3) выполняемых ими функций и 4) социального положения и статуса воспитанника?
          В одних обществах в чужие семьи передают всех детей, в других – преимущественно или только мальчиков. Вероятно, это связано с более высоким социальным статусом мальчиков и сложностью подготовки их к внесемейной деятельности. Тем не менее, различие существенно. Еще больше варьирует возраст ребенка. У черкесов и ряда других народов Кавказа детей отдавали в чужую семью сразу после рождения. В токугавской Японии это делали, когда ребенку исполнялось 10-11 лет.
          В средневековой Европе обязательных, общих правил на сей счет, видимо, не было. Одних детей отдавали в чужие семьи в 3 года, других – в 7, третьих – в 9-10 лет. Многие дети воспитывались в монастырях, а также в закрытых школах и университетах. Хотя внесемейное воспитание не было всеобщим, оно было довольно массовым и длительным. В Англии XVI-XVII вв. выкармливание младенцев и обучение подростков представляли собой два разных института. Первые 12-18 месяцев жизни ребенка выкармливали наемные кормилицы в лоне родительской семьи, а старшие дети (с 10-12 лет) отправлялись жить и учиться в соседские семьи, откуда к родителям уже не возвращались. Эта практика дифференцировалась по сословиям...
          Отсюда – разные отношения между семьей «кормильца» и семьей родителей ребенка. В кавказском аталычестве эти отношения приравнивались к кровному родству, причем отец ребенка, занимая более высокое положение, чем аталык, автоматически становился покровителем аталыка и всей его семьи. Западноевропейские формы «воспитательства» выглядят более отчужденными, функциональными; хотя они создают определенную взаимозависимость семей, «породнения» при этом не происходит. Связь между ребенком и его молочными братьями имеет здесь скорее характер индивидуальной привязанности, не распространяясь на остальных членов семьи...
          Так же многообразна и роль общества сверстников или равных. Завороженные влиянием родителей и других взрослых, этнографы, как и психологи, долгое время недооценивали социализирующую роль других детей-сиблингов (Сиблинг – брат или сестра), товарищей по играм, членов детских возрастных групп и общностей. Вопрос о социализирующих функциях «группы сверстников» был серьезно поставлен социологами только в начале 60-х годов XX в., да и то лишь в контексте подростковой и юношеской субкультуры. Между тем кросскультурные исследования показывают, что влияние других детей не только не уступает, но часто перевешивает влияние родителей...
          Взаимоотношения между детьми и подростками традиционно описывались как взаимоотношения сверстников. На самом деле, как убедительно показал американский этнограф М. Коннер, речь идет, как правило, о разновозрастных отношениях, представленных тремя основными типами: а) старшие дети и подростки как заместители родителей по уходу за младшими; б) игровые отношения не связанных родством детей и подростков; в) игровые отношения между сиблингами или кузенами, обычно разного возраста. Сопоставив данные по разным биологическим видам, Коннер нашел, что эти формы человеческого поведения имеют определенные филогенетические (Филогенетический – уходящий корнями в процесс исторического развития организмов, эволюции органического мира) предпосылки...
          У людей возрастно-однородные детские группы, которые психологи были склонны считать универсальными, фактически подбираются искусственно и существуют только в современных развитых обществах (детский сад, школьный класс и т.п.). Единственная форма общения детей и подростков в примитивных обществах охотников и собирателей, таких, как бушмены кунг, – разновозрастные группы, в которых дети в игровой форме усваивают приемы трудовой деятельности взрослых, развивают силу и вырабатывают навыки сексуального поведения, причем старшие выступают в роли учителей и наставников младших, а заодно и ухаживают за ними, хотя особой обязанности ухаживать за малышами, существующей в земледельческих обществах со средним уровнем развития, здесь еще нет.
          В более сложных социальных системах стихийные группировки детей и подростков превращаются в особые социальные институты – мужские и женские дома, возрастные группы, тайные союзы и т. д. Эти институты служат целям социализации детей и подростков и вместе с тем дают им возможность автономного от взрослых общения. Как уже говорилось, институционализированные и неформальные возрастные группы и дома молодежи, особенно мужские (девочки всюду имеют больше домашних обязанностей и поэтому теснее привязаны к семье), существуют почти повсеместно.
          Это связано не только с социальной структурой, но и с имманентными психологическими запросами подросткового и юношеского возраста, в частности потребностью в дружбе и принадлежности к коллективу. Этнографические описания мальчишеских подростковых групп у различных народов поражают своим единообразием (резко выраженное чувство «Мы», иерархическая структура, наличие тайного языка, специфические нормы сексуального поведения и т.п.), несмотря на большие различия в степени индивидуализации дружеских отношений.
          Автономное «детское общество» существовало и в традиционной культуре европейских народов XIX в. По мнению французского историка М. Крюбелье, характерные черты этого общества, объединявшего детей разного возраста, начиная с 6-7 лет, – оппозиция к миру взрослых и желание жить втайне от них; наличие особого секретного кода; принцип территориальной автономии каждой группы и одновременно – острое внутреннее соперничество и борьба; половая сегрегация; наличие собственного жаргона (важную роль в котором играют ругательства), а также ритуалов, игр и т.д. Урбанизация и всеобщее школьное образование подрывают эту детскую автономию, вытеснив ее на периферию «официальной» жизни ребенка. Тем не менее, детские сообщества продолжают существовать в виде уличных компаний, «клик», «гангов» и т.п.
          Индивидуальные агенты социализации (родители, воспитатели, сверстники и др.) функционируют не сами по себе, а в составе определенных социальных институтов. Чем сложнее совокупная общественная деятельность, в которой должен участвовать индивид, тем дифференцированнее и безличнее становятся институты, осуществляющие подготовку к ней...
          В индустриально развитом обществе... социализация детей постепенно становится государственным делом, предполагающим четкую организацию, планирование и т.д. Сравнение конституций национальных государств 1870 и 1970 гг. показывает повсеместный рост государственной заботы о детях: упоминание детства как особой социальной группы; признание государственной ответственности за детей; регулирование детского труда; государственный контроль за воспитанием; признание обязанности государства обеспечить детям образование; правовая фиксация необходимых уровней образования; право на образование; обязанность учиться и т.п. Объем этой заботы зависит не столько от богатства или бедности страны и уровня ее технико-экономического развития, сколько от силы государственной власти...
          Но государственная система социализации сопряжена с большими материальными и иными трудностями. Проблема эффективного воспитания и обучения сегодня, как никогда, остра...
          Выше говорилось, что разные общества придерживаются неодинаковых норм относительно эффективности и оптимального соотношения поощрений и наказаний в воспитании ребенка. В некоторых обществах телесные наказания практически отсутствуют, в других они считаются обязательными. Согласно кросскультурным данным Г. Барри и других, телесные наказания – самая распространенная форма наказания, применение которой увеличивается при переходе от младшего детства к старшему, причем частота телесных наказаний сильно положительно коррелирует с частотой словесных выговоров и отрицательно, но в меньшей степени – со степенью терпимости, пермиссивности (Пермиссивность – предоставление широкой свободы действий).
          Как же влияют телесные наказания на самосознание и чувство собственного достоинства ребенка? Сегодняшняя педагогика уверена, что отрицательно, и для условий, в которых порка выглядит исключительным, чрезвычайным событием, это заключение, вероятно, справедливо. Но как быть там, где порка была массовым явлением? Предположить, что в таком обществе индивидуального достоинства вообще не будет? История этого не подтверждает.
          Как уже говорилось, в средневековой Европе детей били и пороли повсеместно, но особенно распространенной была эта практика в Англии. Английские педагоги и родители XVI-XVII вв. славились жестокостью на всю Европу. Привычка к розге способствовала появлению у некоторых мальчиков мазохизма, который в XVIII в. европейцы даже называли «английским пороком». А как насчет личного достоинства? Английские просветители конца XVII – середины XVIII в. усиленно обыгрывали эту тему, подчеркивая унизительность порки. Д. Локк в знаменитом трактате «Некоторые мысли о воспитании» (1693), выдержавшем до 1800 г. 25 изданий, не отрицая телесных наказаний в принципе, требовал применять их более умеренно, так как рабская дисциплина формирует рабский характер. В 1711 г. к этому мнению присоединился Д. Свифт, который писал, что порка ломает дух благородных юношей, а в 1769 г. – У. Шеридан. В том же духе высказываются некоторые просвещенные отцы. Сэр Ф. Фрэнсис, вручая в 1774 г. своего единственного сына частному воспитателю, писал: «Поскольку моя цель – сделать его джентльменом, что предполагает свободный характер и чувства, я считаю несовместимым с этой целью воспитание его в рабской дисциплине розги... Я абсолютно запрещаю битье». Сходные инструкции давал лорд Г. Холланд: «Не надо делать ничего, что могло бы сломить его дух. Мир сам сделает это достаточно быстро».
          Несмотря на это, официально санкционированная порка сохранялась в английских школах, в том числе аристократических, вплоть до самого недавнего времени. Тем не менее, никто не упрекал английских джентльменов в отсутствии чувства собственного достоинства. Напротив, указание на развитое личное достоинство и гордость присутствует в любом иноземном стереотипе англичанина.
          Чем объяснить этот парадокс? Может быть, порка, считающаяся нормальным элементом соционормативной системы, воспринимается индивидуальным сознанием не как что-то оскорбительное для личности, а как обычная рутинная процедура? Или психологический эффект порки снижается благодаря коллективной враждебности и ненависти воспитанников к деспоту-учителю, который может покарать, но не унизить, как не может унизить человека бездушная машина?
          Или психологический эффект имеет не столько способ нак
азания, сколько представления о его законности или незаконности, складывающиеся у ребенка в результате усвоения существующих независимо от его воли и данных ему школьных и иных правил?..
          Сравнительно-исторические данные выявляют неоднозначность эффекта не только такого частного явления, как телесные наказания, но даже общего уровня снисходительности и терпимости к детям. Глобальные историко-эволюционные схемы вроде психогенетической концепции Демоза утверждают, что существует универсальная, общеисторическая тенденция либерализации воспитания. Между тем кросскультурные данные Г. Барри и других свидетельствуют, что статистические корреляции (Корреляция – соотношение, взаимосвязь) между культурной сложностью общества и терпимостью, снисходительностью к детям слабы и непоследовательны. Более того, сама снисходительность может иметь совершенно разный социально-психологический смысл. Вспомним сказанное выше о соотношении личной независимости и социальной ответственности. В нашей культуре эти понятия и соответствующие черты личности связаны очень тесно, но так обстоит дело не везде. Наиболее снисходительное отношение к детям наблюдается в самых примитивных обществах охотников и собирателей, что способствует более раннему пробуждению у ребенка самостоятельности. Зато чувство долгосрочной социальной ответственности, предполагающей послушание и дисциплину, сильнее развито в земледельческих обществах, где детей опекают дольше, строже и тщательнее...
          Охотники, собиратели и рыболовы реже, чем общества другого хозяйственного типа, превращают своих детей или молодых взрослых в нянек. Нематеринские контакты в таких обществах чаще всего осуществляются в рамках разновозрастных игровых групп, причем такие групповые контакты здесь чаще, чем, по крайней мере, в некоторых более развитых социальных системах.
          Каковы психологические последствия этого? Психологи давно уже установили, что некоторые свойства личности и самосознание ребенка зависят от того, сколько людей ухаживали и заботились о нем в первые годы жизни. Этнографические данные указывают в том же направлении. «Множественное опекунство», когда за ребенком ухаживают наряду с родителями сиолинги и игровые группы, ярко выраженное у таитян, маори, самоанцев, гавайцев и ряда других народов, по-видимому, способствует развитию у ребенка повышенной чувствительности к мнению группы. Как пишут Н.Б. и Т.Д. Грэйвз, «множественное опекунство означает сильный акцент на дележе и сотрудничестве, которые очень адаптивны для маленьких, тесно связанных обществ с производящей экономикой. Напротив, европейские дети, выращенные в малых нуклеарных семьях, имеют меньше возможностей достичь того уровня искусства в межличностных отношениях и групповом поведении, которое нормально проявляют полинезийские дети». Иными словами, «множественное опекунство» облегчает детям выработку навыков группового кооперативного поведения, основанного на коллективной взаимозависимости. По мнению Р. Леви, чувство групповой принадлежности и ориентация на других у взрослых полинезийцев опирается именно на опыт детского взаимодействия с сиблингами и сверстниками.
          Эти выводы совпадают с психологическими сравнениями детей, воспитанных исключительно в малодетной семье, с детьми, воспитанными при участии детского коллектива (ясли, детский сад и т.п.). Детская игровая группа ускоряет формирование коммуникативных навыков, помогает ребенку принимать на себя роль другого и умеряет детский эгоцентризм. Дети, воспитывающиеся только в семье, особенно единственные дети, чаще проявляют эгоизм и испытывают трудности в общении со сверстниками. Зато коллективное воспитание нередко порождает чрезмерную зависимость от группы, оглядку на других, конформность (Конформность – стремление приспособить свое поведение к мнениям и требованиям окружающих людей)...
          Чрезвычайно ценный, хотя и косвенный источник для понимания результатов социализации – изучение девиантного, отклоняющегося от нормы поведения – алкоголизма, наркомании, преступности, психических заболеваний (отдельно психозов и неврозов), суицидов (Суицид – самоубийство) и т.п. Разумеется, их причины далеко не всегда вытекают из особенностей воспитания детей. Например, психозы, особенно шизофрения, при всей культурной специфичности их феноменологии (Феноменология – здесь: внешние проявления) выглядят у разных народов довольно схожими и имеющими общие причины; культура дает главным образом их нормативную интерпретацию и этикетку, в соответствии с которыми такое поведение воспринимается и регулируется. Вместе с тем кросскультурные исследования указывают, что между психическим здоровьем взрослого человека и его детскими переживаниями существует определенная причинная связь: теплый, заботливый уход способствует выработке у ребенка устойчивого чувства доверия к себе и к миру, что облегчает ему в дальнейшем разрешение жизненных конфликтов и повышает психическую устойчивость...
          Очень велика роль социально-педагогических факторов в этиологии (Этиология – причины и условия возникновения) алкоголизма. Алкоголь издревле употреблялся в большинстве районов земного шара. Первые известные попытки ограничить продажу и употребление спиртных напитков относятся к 1700 г. до н.э. (кодекс Хаммурапи). Фармакологическое воздействие алкоголя заключается в том, что он, особенно в больших дозах, подавляет психическую и физическую активность и вместе с тем, особенно в малых дозах, действует как стимулятор, снимая сознательное торможение и открывая тем самым простор подавленным мотивам и импульсам.
          Социокультурные факторы алкоголизма изучались разными способами, в том числе на основе кросскультурных данных по 139 бесписьменным обществам. При этом сформулировано несколько разных гипотез:
          1. Поскольку опьянение снижает переживаемое чувство тревоги, алкоголизм чаще встречается там, где больше социально-напряженных, конфликтных ситуаций;
          2. Выпивка связана со специфическими формами социального контроля; в одних случаях она является элементом каких-то обязательных ритуалов («церемониальное пьянство»), а в других – выступает как антинормативное поведение и средство освобождения от внешнего контроля;
          3. Главный мотив пьянства у мужчин – желание чувствовать себя и казаться сильнее; пьяный человек старается привлечь к себе внимание, чаще ведет себя агрессивно, нарушает нормы обычного поведения и т. д.;
          4. Алкоголизм коренится во внутреннем конфликте, обусловленном стремлением человека преодолеть тяготящее его чувство зависимости. Его социализационные предпосылки: 1) строгое воспитание и дефицит эмоционального тепла в раннем детстве и 2) ориентация на самостоятельность и высокая потребность в достижении в позднем детстве. Сочетание этих двух моментов порождает у взрослого человека мотивационный конфликт, находящий временное разрешение в алкогольном опьянении, создающем иллюзию свободы и независимости.
          Здесь не место для содержательной оценки этих теорий, хотя связь алкоголизма с пониженным самоуважением и отрицательно переживаемым чувством личной зависимости неоднократно отмечалась и в психиатрической литературе. Эти факторы существенны и для объяснения преступлений против личности (хулиганство, насилие и т.п.). Поэтому они заслуживают серьезного внимания психологов, юристов и других, изучающих различные формы девиантного поведения, особенно среди подростков и молодежи, а также практической педагогики...

          Материнство и отцовство: роли, чувства, отношения
          Соотношение отцовства и материнства – один из аспектов более общей полоролевой дифференциации, имеющей, как было показано выше, не только социальные, но и биологические предпосылки. И поскольку речь идет о прокреативном (Прокреативный – связанный с деторождением) поведении, логично предположить, что роль биологических факторов будет здесь значительно выше, чем во многих других сферах полового разделения труда, не связанных с репродуктивной функцией. Недаром традиционная модель половой дифференциации, подчеркивающая имманентную «инструментальность» мужского и «экспрессивность» женского поведения, покоилась в первую очередь на разделении внесемейных и внутрисемейных, а также отцовских и материнских функций. Биосоциальный подход кажется в данном случае более плодотворным, нежели чисто социологический, особенно если формулировать его достаточно осторожно, как это делает известный американский социолог А. Росси. Биосоциальный подход, по словам Росси, не утверждает генетического предопределения полового разделения труда, он указывает лишь, что биологические предпосылки формируют то, чему мужчины и женщины учатся и насколько легко они овладевают той или иной деятельностью. Иными словами, врожденные свойства формируют рамки, в которых происходит социальное научение, и влияют на легкость, с какой мужчины и женщины обучаются (или разучиваются) поведению, которое общество считает нормативным для их пола.
          Если рассматривать отцовские и материнские функции чисто биологически, в свете общей логики полового диморфизма (Диморфизм – наличие двух различающихся форм), то генетическая функция самца в том, чтобы оплодотворить как можно больше самок, тогда как самка обеспечивает сохранение потомства и унаследованных качеств. По данным репродуктивной биологии, самец обладает почти неограниченным запасом семени, тогда как количество яиц, которым располагает самка, строго ограничено. Сексуальная активность самок большинства млекопитающих также лимитируется определенным периодом, позволяя им выносить, выкормить и вынянчить потомство.
          У человека и его ближайших родственников такого биологического сезонного ограничения нет. Но поскольку выкармливание и уход за маленькими детьми повсеместно составляет обязанность женщины, составляя самую сущность материнства, не только биологи, но и многие социологи и психологи склонны подчеркивать его биологические детерминанты.
          Прежде всего, женщина теснее мужчины вовлечена в репродуктивный процесс. В мужском жизненном цикле нет аналога такому событию, как роды, хотя некоторые культуры создают его искусственно (кувада).
          Женщина-мать значительно теснее отца связана со своим ребенком. Их контакт, имеющий первоначально характер симбиоза, начинается уже в утробной фазе развития и закрепляется в дальнейшем. В одном психологическом эксперименте 27 матерей должны были отличить по магнитофонной записи голос своего 3-7-дневного ребенка от голосов четырех других младенцев; 22 матери сделали это безошибочно. В свою очередь, новорожденные (однодневные) младенцы обнаруживают способность отличать и предпочитать голос собственной матери другим женским голосам.
          Идея имманентной экспрессивности материнской роли находит подтверждение в психологических данных, согласно которым женщины в среднем эмоционально чувствительнее и отзывчивее мужчин. Новорожденные девочки, слыша плач другого младенца, обнаруживают более острый эмпатический (Эмпатический – относящийся к эмпатии, т.е. постижению эмоциональных состояний другого человека в форме сопереживания) дистресс (Дистресс – расстройство), чем мальчики. Женщины во всех возрастах превосходят мужчин по способности к эмпатии и самораскрытию, передаче другим более интимной, личностно-значимой информации о себе и своем внутреннем мире...
          Однако различие прокреативных функций самца и самки еще не означает, что те же различия будут существовать и в выращивании потомства, которое в первую очередь ассоциируется с материнством. Данные о психофизиологической связи матери с ребенком пока малочисленны, тут могут сказываться и другие неучтенные факторы. Что касается женской теплоты и отзывчивости, то они могут быть результатом разной социализации мальчиков и девочек, о которой говорилось в предыдущей главе. Эти различия относительны, индивидуально-вариабельны, и не всегда женская нежность бывает направлена на ребенка. Само понятие «материнского инстинкта» не следует понимать однозначно и буквально. Советский цитохимик и педиатр Р.П. Нарциссов, изучающий, как влияют на эмоциональное состояние матери и ребенка роды и грудное кормление, справедливо замечает, что «материнство эволюционирует с развитием человечества. Материнство женщины имеет меньше общего с материнским инстинктом, чем любовь – с половым» (Нарциссов Р.П. О материнстве. Пущино, 1985. С. 11).
          В привычной нам культурной среде материнство – одна из главных ипостасей женского стереотипа, а социальные характеристики материнской роли очерчены гораздо определеннее, чем отцовской, и ей приписывается большее значение в деле первичной социализации...
          Написать всеобщую историю материнской любви так же трудно, вернее, невозможно, как и историю половой любви, – эти понятия не просто эволюционируют, а наполняются в разных обществах качественно различным содержанием. Характерна в этом смысле полемика, вызванная книгой французской исследовательницы Элизабет Бадинтер. Проследив историю материнских установок на протяжении четырех столетий (XVII-XX вв.), Бадинтер пришла к «убеждению, что материнский инстинкт – это миф. Мы не обнаружили никакого всеобщего и необходимого поведения матери. Напротив, мы констатировали чрезвычайную изменчивость ее чувств в зависимости от ее культуры, амбиций или фрустраций. Материнская любовь может существовать или не существовать, появляться или исчезать, быть сильной или слабой, избирательной или всеобщей. Все зависит от матери, от ее истории и от Истории... Материнская любовь – не объективная данность, а нечто сверхнормативное».
          До конца XVIII в. материнская любовь во Франции была, по мнению Бадинтер, делом индивидуального усмотрения и, следовательно, социально случайным явлением. Во второй половине XVIII в. она постепенно становится обязательной нормативной установкой культуры. Общество не только увеличивает объем социальной заботы о детях, но и ставит их в центр семейной жизни, причем главная и даже исключительная ответственность за них возлагается на мать. Отсюда – идеальный образ нежной, любящей матери, находящей свое высшее счастье в детях.
          «Новая мать» и вправду начинает больше, а главное, – иначе заботиться о детях. В конце XVIII в. начинается кампания за то, чтобы матери сами выкармливали младенцев, не доверяя их ненадежным кормилицам. Требуют (и добиваются) освобождения ребенка «от тирании свивальника». Растут гигиенические заботы о детях (Людовика XIII регулярно пороли с двух лет, а впервые выкупали почти в семилетнем возрасте). Возникает специальный раздел медицины – педиатрия. По мере индивидуализации внутрисемейных отношений каждый ребенок, даже новорожденный, к которому еще не успели привыкнуть, становится принципиально единственным, незаменимым, его смерть переживается и должна восприниматься как невосполнимая горькая утрата. Интенсифицируется материнское общение с детьми, матери больше не хотят отдавать детей в интернаты и т.д.
          Однако эволюция нравов была медленной. «Новые матери» первоначально появлялись главным образом в среде состоятельной и просвещенной средней буржуазии. Аристократкам времен Стендаля и Бальзака было недосуг заниматься своими детьми. По совсем другим причинам этого не могли позволить себе пролетарские и мелкобуржуазные семьи. Что же касается деревни, там дольше сохранялись старые, довольно-таки грубые нравы.
          Тем не менее, длительная кампания в защиту прав матери и ребенка принесла вполне ощутимые социальные и моральные плоды. Поскольку не любить детей стало стыдно, «плохие» матери были вынуждены притворяться «хорошими», симулировать материнскую любовь и заботу. А внешнее проявление чувства способствует тому, что человек и вправду начинает его испытывать.
          Книга Бадинтер вызвала бурную полемику. Профессиональные историки упрекали автора, философа по специальности, в упрощении и «выпрямлении» картины исторического прошлого, а также недооценке индивидуальных различий. Считать материнскую любовь «изобретением» Руссо так же наивно, как думать, что половая любовь появилась лишь во времена трубадуров. Княгиня Талейран де Перигор не любила сына, зато маркиза де Севинье столетием раньше – в 1672 г. писала, что не понимает, как можно не любить свою дочь. Французские богословы XVI-XVII вв. осуждали не только недостаток материнской любви, но и ее избыток, отвлекающий женщину от бога. И можно ли забыть воспитательное воздействие образа Мадонны с младенцем?
          Тем не менее, речь идет о серьезных вещах. Во второй половине XX в. явственно обнаружились тенденции, враждебные «детоцентризму». Социально-полити-ческая эмансипация женщин и все более широкое их вовлечение в общественно-производственную деятельность делает их семейные роли, включая материнство, не столь всеобъемлющими и, возможно, менее значимыми для некоторых из них. Современная женщина уже не может и не хочет быть только «верной супругой и добродетельной матерью». Ее самоуважение имеет кроме материнства много других оснований – профессиональные достижения, социальную независимость, самостоятельно достигнутое, а не приобретенное благодаря замужеству общественное положение. Некоторые традиционно-материнские (хотя и в прошлом их нередко выполняли другие женщины) функции по уходу и воспитанию детей ныне берут на себя профессионалы – детские врачи, сестры, воспитательницы, специализированные общественные учреждения – ясли, детские сады и т.д. Это не отменяет ценности материнской любви и потребности в ней, но существенно изменяет характер материнского поведения.
          Как сказал незадолго до смерти Ф. Ариес, «похоже на то, что наше общество перестает быть «детоцентрическим», каким оно стало только с XVIII века. Это значит, что ребенок, к добру или к худу, утрачивает свою запоздалую и, может быть, чрезмерную монополию и занимает менее привилегированное место. XVIII-XIX века заканчиваются на наших глазах».
          Обсуждая будущее американской семьи, социологи А. Черлин и Ф. Фурстенберг замечают, что, какие бы формы ни приняла она к 2000 году, удельный вес семейного ухода и воспитания детей, безусловно, снизится, тогда как роль внесемейных факторов возрастет.
          Это не значит, что современное общество, тем более – социалистическое, может позволить себе ослабить внимание к интересам семьи, матери и ребенка. Наоборот!.. Однако повышение социально-педагогической эффективности семьи и семейного воспитания возможно только в рамках успешного сочетания материнства с активным участием женщин в трудовой и общественной деятельности. Это требует не только материальной и нравственной помощи, но и трезвого социологического реализма в понимании проблем и тенденций развития современного родительства.
          Если неправомерна биологизация материнства, тем более историческим является институт отцовства. Хотя в последние годы ему посвящено немало специальных исследований, социологи, этнографы и психологи солидарны в том, что наши знания на сей счет поразительно скудны. Броская формула М. Мид: «отцы – это биологическая необходимость, но социальная случайность» – не просто юмористическое высказывание...
          У человека различие отцовства и материнства и специфический стиль отцовства зависят от множества социокультурных условий и существенно варьируют от культуры к культуре. К числу элементов, от которых зависит содержание отцовской роли, по мнению М. Уэст и М. Коннера, относятся:
          1. Количество жен и детей, которых имеет и за которых ответствен отец;
          2. Степень его власти над ними;
          3. Количество времени, которое он проводит в непосредственной близости с женой (женами) и детьми в разном возрасте, и качество этих контактов;
          4. То, в какой мере он непосредственно ухаживает за детьми;
          5. То, в какой мере он ответствен за непосредственное и опосредованное обучение детей навыкам и ценностям;
          6. Степень его участия в ритуальных событиях, связанных с детьми;
          7. Сколько он трудится для жизнеобеспечения семьи или общины;
          8. Сколько ему нужно прилагать усилий для защиты или увеличения ресурсов семьи или общины.
          Соотношение и значимость этих факторов зависят от целого ряда условий – преобладающего вида хозяйственной деятельности, полового разделения труда, типа семьи и т.д. При всех кросскультурных различиях первичный уход за маленькими детьми, особенно младенцами, всюду осуществляет мать или какая-либо другая женщина (тетка, старшая сестра и т.п.). Физический контакт отцов с маленькими детьми в большинстве традиционных обществ незначителен, хотя в моногамных семьях и с возрастом ребенка он увеличивается. У многих народов существуют строгие правила избегания, ограничивающие контакты между отцом и детьми и делающие их взаимоотношения чрезвычайно сдержанными, суровыми, исключающими проявления нежности...
          Как влияют исторические и социокультурные вариации на реальную величину отцовского вклада в воспитание детей? Ответить на этот вопрос нелегко.
          Мысль о слабости и неадекватности «современных отцов» – один из самых распространенных стереотипов общественного сознания второй половины XX в., причем этот стереотип является в известной степени транскультурным, «перекидываясь» с Запада на Восток и игнорируя различия социальных систем.
          Представления о положении и функциях отца в сегодняшней советской массовой и профессиональной литературе мало чем отличаются от представлений, существующих в США. В обеих странах ученые и публицисты констатируют:
          1. Рост безотцовщины, частое отсутствие отца в семье;
          2. Незначительность и бедность отцовских контактов с детьми по сравнению с материнскими;
          3. Педагогическую некомпетентность, неумелость отцов;
          4. Незаинтересованность и неспособность отцов осуществлять воспитательные функции, особенно уход за маленькими детьми.
          Сходные тенденции отмечают многие западноевропейские и японские авторы. Но интерпретация этих фактов (или того, что принимается за факты) бывает разной. Одни полагают, что происходит быстрое, неуклонное и чреватое опасными последствиями ослабление отцовского начала, т.е. налицо некая историческая тенденция. Другие (меньшинство) склонны думать, что так было всегда, что отцы никогда не играли важной роли в воспитании детей и сегодняшние тревоги отражают только сдвиги в акцентах и стереотипах массового сознания.
          Чтобы корректно поставить эти вопросы, их нужно предварительно дифференцировать:
          1. Чем отличается «современное» положение и поведение отцов от «традиционного»?
          2. Чем отличается «современный» стереотип, нормативный образ отцовства от «традиционного»?
          3. Какова степень совпадения стереотипа отцовства и реального поведения сегодняшних отцов?
          4. Является ли степень совпадения стереотипа и реального поведения отцов «здесь и теперь» такой же большей или меньшей, чем «там и прежде»?
          5. Как связаны эти реальные и воображаемые различия с исторической эволюцией половой стратификации (Стратификация – положение в обществе) и стереотипов маскулинности и фемининности?
          6. Каковы психологические последствия предполагаемых сдвигов в характере отцовства и материнства, как они влияют на личность и психологические качества ребенка?
          Из всех перечисленных выше элементов стереотипной модели «ослабления отцовского начала» единственной безусловной и грустной реальностью является рост безотцовщины, связанный в первую очередь с динамикой разводов и увеличением числа одиноких матерей. Абсолютное число и удельный вес детей, воспитвающихся без отцов, в большинстве индустриально развитых стран неуклонно растет...
          Остальные утверждения гораздо более проблематичны. Верно, что отцы проводят со своими детьми значительно меньше времени, нежели матери, причем лишь незначительная часть этого времени расходуется непосредственно на уход и общение с детьми. Но мужчины никогда сами не выхаживали детей. Современные отцы в этом отношении не только не уступают прежним поколениям, но даже превосходят их тем, что особенно в нетрадиционных семьях, основанных на принципе равенства полов, берут на себя гораздо больший круг таких обязанностей, которые раньше считались исключительно женскими. Например, обследование 231 канадской семьи показало, что при выравненных социальных факторах, таких, как количество внерабочего времени, отцы проводят с детьми столько же времени, сколько и матери.
          Почему же людям кажется, что отцовский вклад в воспитание снижается? Помимо других причин сказывается ломка традиционной системы половой стратификации. Если пренебречь частными межкультурными различиями, в традиционной патриархальной семье отец выступает как а) кормилец, б) персонификация власти и высший дисциплина-тор и в) пример для подражания, а нередко и непосредственный наставник во внесемейной, общественно-трудовой деятельности. В современной городской семье эти традиционные ценности отцовства заметно ослабевают под давлением таких факторов, как женское равноправие, вовлечение женщин в профессиональную работу, тесный семейный быт, где для отца не предусмотрено пьедестала, и пространственная разобщенность труда и быта. Сила отцовского влияния в прошлом коренилась, прежде всего, в том, что он был воплощением власти и инструментальной эффективности.
          В патриархальной крестьянской семье отец не ухаживал за детьми, но они, особенно мальчики, проводили много времени, работая с отцом и под его руководством. В городе положение изменилось. Как работает отец, дети не видят, а количство и значимость его внутрисемейных обязанностей значительно меньше, чем у матери.
          По мере того как «невидимый родитель», как часто называют отца, становится видимым и более демократичным, он все чаще подвергается критике со стороны жены, а его авторитет, основанный на внесемейных факторах, заметно снижается.
          Эта тенденция ощущается не только в Европе и в США, но и в Японии. Традиционная японская семья, основанная на принципах конфуцианства, была последовательно патриархальной и авторитарной. Интересы «дома» (ие) ставились неизмеримо выше интересов отдельных членов семьи, а власть отца как главы «дома» была исключительно велика. Он мог «исключить» из списка членов семьи любого нарушителя семейных правил, расторгнуть брак сына (до 30 лет) или дочери (до 25 лет). В традиционных описаниях и обыденном сознании отец обычно изображается «строгим» и «грозным», а мать нежной и «любящей»...
          Традиционный образ грозного отца, которого старая японская поговорка уподобляла землетрясению, грому и молнии, явно не соответствует современным условиям. Эти сдвиги не специфичны для Японии, сходные тенденции отмечаются и в США, и в Западной Европе, и в СССР. Японские ученые отмечают, что изменения касаются скорее культурных образов и установок, нежели психологических черт японских мужчин. Как пишет Тие Накане, традиционный отцовский авторитет поддерживается не столько личными качествами отца, сколько его социальным положением главы семьи, тогда как фактическое распределение семейных ролей всегда было более или менее индивидуальным и изменчивым. Сегодняшняя культура скорее признает и закрепляет этот факт, видоизменяя традиционные социальные стереотипы, нежели создает нечто новое. Кстати, сравнительная холодность и наличие социальной дистанции во взаимоотношениях ребенка с отцом, часто рассматриваемые как свидетельство снижения отцовского авторитета, являются скорее пережитками нравов традиционной патриархальной семьи, в которой к отцу не смели приблизиться и сам он был обязан держаться «на высоте».
          Ослабление и даже полная утрата мужской власти в семье отражается в стереотипном образе отцовской некомпетентности. Американские исследователи Р. Дэй и У. Маккей проанализировали под этим углом зрения 218 карикатур, опубликованных между 1922 и 1968 годами в журнале «Saturday Evening Post» и изображающих взрослых с детьми. Оказалось, что мужчины изображаются некомпетентными в 78,6% и компетентными – в 21,4% карикатур; у женщин соотношение обратное – 33,8 и 66,2%. Подобный стереотип так же не способствует поддержанию отцовского авторитета, как и повседневная женская воркотня в присутствии детей. Но ведь главное – что мужчина оценивается при этом по традиционно женским критериям, речь идет о деятельности, которой отцы никогда раньше всерьез не занимались и к которой они социально, психологически, а возможно, и биологически плохо подготовлены. Правомерна ли такая оценка?
          Это подводит нас к самому сложному и спорному вопросу теории родительства – насколько вообще заменяемы и обратимы отцовские и материнские роли и каково соотношение их биологических и социокультурных детерминант?
          Поскольку отцовство и материнство коренятся в репродуктивной биологии, их соотношение нельзя понять вне связи с половым диморфизмом. Помимо общих генетических различий, о которых говорилось выше, материнское и отцовское поведение существенно зависит от гормональной регуляции. В экспериментах на животных было доказано, что гормональная стимуляция соответствующих центров мозга способна усиливать или ослаблять «материнское» поведение животных, порождая потребность ухаживать, ласкать и т.д., причем самки значительно восприимчивее самцов к подобным воздействиям. Некоторые элементы материнского поведения, например, лактация, также имеют гормональные компоненты, благодаря которым кормящая мать может испытывать удовольствие, похожее на сексуальное.
          Наблюдение за поведением родителей по отношению к новорожденным в естественной среде показывает, что, хотя психофизиологические реакции мужчин и женщин на младенцев весьма сходны, их поведенческие реакции различны: женщина тянется к ребенку, стремится приласкать его, тогда как мужчина отстраняется и часто испытывает при тесном контакте с младенцем эмоциональный дискомфорт. Чрезвычайно интересные результаты получены в ходе наблюдений за взаимодействием матерей и отцов с грудными детьми. Мать, даже играя с ребенком, старается, прежде всего, успокоить, унять его; материнская игра – своего рода продолжение и форма ухода за ребенком. Напротив, отец, и вообще мужчина, предпочитает силовые игры и действия, развивающие собственную активность ребенка.
          Небезразличны для понимания специфики материнского и отцовского стиля отношений и такие, предположительно врожденные, черты, как повышенная эмоциональная чувствительность женщин, их предрасположенность быстрее реагировать на звуки и лица, тогда как мужчины отличаются лучшим пространственным восприятием, хорошим двигательным контролем, остротой зрения и более строгим разделением эмоциональной и когнитивной (Когнитивный – познавательный, рациональный) реактивности...
          Как и другие аспекты полоролевой дифференциации, родительское поведение чрезвычайно пластично. Это верно уже относительно высших животных. Самцы макаки-резуса в естественных условиях равнодушны к своим детенышам. Однако в лабораторных условиях при отсутствии самок самцы вполне «по-материн-ски» реагируют на плач младенцев и нежно заботятся о них. Та же картина наблюдалась в естественной среде у павианов: если мать по каким-то причинам не выполняет своих обязанностей, эти функции берет на себя взрослый самец.
          Родительские реакции человека еще более пластичны. Как правило, отцы не осуществляют непосредственного ухода за новорожденными; активный контакт отца с ребенком обычно начинается, когда ребенку исполняется 1,5-2 года, а то и позже. С рождением ребенка мужчина приобретает много неприятностей (дополнительные материальные заботы, бытовые обязанности, вроде стирки пеленок, уменьшение внимания со стороны жены, нарушение сна и т.п.) и практически никаких удовольствий. Однако экспериментально доказано, что психологически подготовленные отцы охотно любуются новорожденными, испытывают физическое удовольствие от прикосновения к ним (правда, это чаще происходит в отсутствие матери, так как мужчины боятся проявить неуклюжесть и стесняются собственной нежности) и практически не уступают женщинам в искусстве ухода за ребенком. Это способствует и возникновению более тесной эмоциональной привязанности отца к ребенку. Предполагается, что чем раньше отец приобщается к уходу за младенцем и чем увлеченнее он это делает, тем сильнее становится его родительская любовь. Во многих родильных домах за рубежом отцы даже присутствуют при родах. Сказывается не только привычка, но и ответный эмоциональный отклик ребенка, к которому мужчины весьма чувствительны. Это обстоятельство существенно и для женщин, но его не следует биологизировать. В 70-х годах в научной литературе широко распространилось мнение, что тесный контакт матери с новорожденным в первые часы после родов особенно важен для формирования материнской привязанности по причинам гормонального порядка; новейшие исследования не подтвердили этих данных, первые часы после рождения не являются ни «критическим», ни «сензитивным» периодом для формирования материнских чувств.
          Что же касается более старших детей, то привычные стереотипы явно преувеличивают степень мужского «отчуждения» от них. Обсервационные (Обсервационный – осуществляющийся путем наблюдения) исследования У. Маккея и других, проследивших пространственное взаимодействие взрослых мужчин и женщин с детьми в 18 разных культурных средах, показали, что хотя мужчины реже женщин бывают с детьми в общественных местах, если подобная ситуация имеет место, то ее основные формальные параметры – тактильный контакт, личное расстояние и визуальный контакт между взрослым и ребенком – большей частью совпадают у мужчин и женщин.
          Разумеется, краткосрочное, 30-секундное наблюдение случайных интеракций (Интеракция – взаимодействие) не позволяет делать широких обобщений и не опровергает ни историко-этнографических данных о правилах избегания между отцами и детьми, ни психологических данных об особенностях и специфических трудностях мужского коммуникативного стиля вообще. Тем не менее, рассогласованность стереотипа и реального поведения – факт существенный, тем более что он наблюдается не только в данной сфере.


          Поэтому традиционное разделение отцовских и материнских функций, как и других половых ролей, не является единственно возможным, абсолютным биологическим императивом.
          Что мать может успешно вырастить и воспитать ребенка и без отца – известно давно. Но возможно и обратное. В СССР такие случаи редки, так как в случае развода консервативно настроенные судьи, даже вопреки букве закона, требующего руководствоваться, прежде всего, интересами ребенка, как правило, отдают детей на попечение матери (о несправедливости этой традиции не раз писалось в печати, в частности в «Литературной газете»). Однако существует опыт «одиноких отцов».
          В Англии, по подсчетам Т. Хипгрейва, отцы составляют 12% всех одиноких родителей. Одиноких отцов и одиноких матерей характеризует ряд общих особенностей: более ограниченная социальная жизнь, несколько более демократический стиль семейной жизни и наличие определенных трудностей при вступлении в новый брак. Наряду с этим у них есть свои специфические социально-психологичес-кие трудности. Одинокие отцы получают больше помощи со стороны друзей и родственников, зато у них сильнее, чем у одиноких матерей, суживается круг социального общения. Если одинокие матери испытывают трудности с дисциплинированием детей, то отцы озабочены недостаточной эмоциональной близостью с ними, особенно с дочерьми. Но хотя в обоих случаях неполная семья создает трудности (разного порядка), отсутствие одного из родителей не исключает возможности нормального развития ребенка и какой-то компенсации недостающего отцовского или материнского влияния.
          Кон И.С. Ребенок и общество. М., 1988. С. 133-148, 150, 152-162, 223-225, 227-238.











         





         




          Русская летопись и ее сказания о древних временах:
          первоначальная жизнь родом
          Каждый жил особо со своим ро

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)



[Комментировать]