Истоки брака и семьи 4

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)

          Часть 4

          дом, на своих местах; каждый владел родом своим особо. Не оставляя никакого намека о лице родоначальника, летописец говорит вообще, что каждый человек, как и целое племя, жил со своим родом, то есть в среде своего рода, каждый владел родом своим, то есть каждый устраивался и управлялся родом, но не лицом. Летописец вслед за тем указывает самый образ и порядок такого владенья, говоря, что в Киеве жили три брата, каждый особо на своей горе, следовательно, с особым владеньем в своем роде; что, однако, три брата составляли один род и что старший из братьев княжил в своем роде, то есть был старейшиной у трех братьев. Выражение «княжить» очень определенно объясняется последующей историей. Оно значило не более как исполнять родовую волю, делать то, что повелевали уставы, обычаи, нравы и порядки рода. Поэтому братняя власть, братнее владенье родом в сущности представляли власть и владенье самого рода. Вообще летописец очень заботится выставить вперед только то, что каждый жил особо со своим родом, независимо и свободно от других, что никакой общей связи или общей зависимости от кого-либо, никакого политического единства в земле еще не существовало. Все жили, устраивались и управлялись своим родом, в родовой отдельности друг от друга, занимая каждый свои отдельные родовые места.
          Это летописец повествует о старине, какую возможно было припомнить в 11-м веке, когда началось русское летописанье. Но нам уже известно, что византийские греки и притом достоверные свидетели-очевидцы то же самое рассказывают о быте наших русских славян и в 6-м веке. Они повествуют, что славяне жили в простых бедных хижинах, порознь, особняком, на далеком расстоянии друг от друга, в глухих лесах, при реках, болотах и озерах, вообще в местах недоступных и притом часто переселялись, отыскивая, разумеется, ввиду чужих и своих врагов еще более недоступное и безопасное место; что славяне всегда любили свободу и независимость, не терпели никакого обладателя и не было возможности принудить их к рабству или повиновению; что они единодержавной власти не знали, но искони управлялись общенародно и рассуждали обо всех своих делах сообща; что у них было много царьков, то есть князей-старейшин, и что при всем том они жили в постоянных несогласиях: на чем порешат одни, на то не соглашаются другие и ни один не хочет повиноваться другому.
          6-й век не был первым веком в жизни славян, и описанный образ их быта мы можем без малейшей ошибки отнести и к более отдаленным временам, так точно, как стихийное господство этого быта мы можем проследить до очень позднего века.
          Жизнь в родовой отдельности и особности повсюду в человечестве составляла первородную и начальную ступень людского общежития. Она повсюду служила естественным и единственным узлом, в котором скрывались первоначальные основы и первые зародыши общества и государства. Таким образом, наш первый летописец очень хорошо знал, о чем говорил. Жизнь родом, владение родом – вот в чем заключалась первоначальная основа русского быта. Наука подтвердила эти краткие слова подробными исследованиями, которые если и не вполне, то все-таки с достаточной ясностью раскрыли существенные черты этого быта. Она очень основательно, вполне точно наименовала его родовым бытом, то есть присвоила ему то самое имя, каким этот быт обозначается в древнейшей нашей летописи. Однако существуют мнения, которые старательно уверяют и доказывают, что родового быта у русских славян не существовало, что слово «род» значит собственно семья и что наш древнейший быт в своих стихиях правильнее называть бытом семейно-общинным, так как основой нашей древнейшей жизни была семья и община, но отнюдь не род, и что русская земля «изначала была наименее патриархальная, наиболее семейная и наиболее общественная (именно общинная) земля»...
          По летописи, слово «род» имеет очень пространное значение. Оно вообще значит рождение, то есть колено, племя; затем породу, родство, родню и прочее и в иных случаях в силу понятий о рождении могло обозначать семью в тесном смысле. Но рассудительный читатель, конечно, согласится, что семья составляет лишь первоначальную основу рождения людей, корень каждого рода, что она затем неизбежно разрастается многими ветвями, целым древом, как до сих пор это наглядно изображают, когда хотят объяснить происхождение и разветвление того или другого знатного рода. Ставши таким древом, семья исчезает и потому получает другое наименование. Она называется родом, то есть союзом, общиною многих семей, связанных между собою естественной последовательностью рождения, в котором живыми и действующими членами по естественным же причинам человеческого долголетия остаются по большей части только три колена: отцы, дети и внуки. В наше время, при сильном развитии быта государственного, общинного и общественного, в действительности существует только семья да общество, и родичи совсем теряются, уходя далеко от семьи в общество. Теперь, чтобы составить понятие о роде как о форме людского общежития, как о главном деятеле жизни, необходимо прибегать к известного рода учености и необходимо даже чертить перед глазами родословное древо. Но было время, когда такое древо существовало живьем на своем родном корне, тесно и крепко переплетаясь своими ветвями около своего родного ствола, когда оно было неизбежной, а вместе с тем и единственной формой человеческого общежития. Об этом времени и говорит наша первая летопись, объясняя, что все жили родом, владели родом, но не семьею и не общиной. Летопись не знает ни семьи, ни общины. Она знает только род по той причине, что род был господствующей формой общежития, точно так, как теперь господствующая форма нашего общежития есть общество. Семья же, как теперь, так и в древнейшем быту, всегда представляла частный, собственно личный, домашний круг жизни, причем в древнее время, при владычестве рода, она даже не могла носить в себе никакой самостоятельной и независимой силы, которой вполне обладал один только род. Семья была не более как частица рода. Она служила только зачатком, семенем рода и сама зачиналась в его среде под его покровом и заведованием, под опекою стариков или старших, и затем вскоре сама же исчезала в разветвлениях собственного нарождения, которые неизменно воспроизводили все одну и ту же бытовую стихию – род.
          Почему в первобытное время каждый род теснился у своего родного корня и жил особняком, это объясняется простым естественным законом самосохранения.
          Детская беззащитность первобытной жизни естественно соединяла всех родичей в одно целое, в одну общину родной крови, которая под именем рода становилась жизненной силой, способной защищать, охранять свое существование от всяких сторонних напастей. Для отдельной личности не находилось более надежного и безопасного места, как жить под охраной своего или хотя бы чужого рода. Только здесь она могла чувствовать себя и самостоятельной, и независимой, а следовательно, и свободной. Для отдельной личной жизни в первобытное время род сосредоточивал в себе всяческие обеспечения, какими человек пользуется теперь только при посредстве и под покровом государства и общества, и вот по какой причине на первых порах род в действительности являлся первообразом государства.
          Как произведение одной только естественной истории это первозданное государство держалось исключительно одним эгоизмом или себялюбием крови и устраивало свои обычаи, нравы и порядки разумом самого естества. Поэтому очень многое в нем было дико и несообразно с нашими теперешними понятиями о людском общежитии, ибо разум естества не есть еще полный нравственный разум, по которому человечество устраивается после долгих веков развития и совершенствования.
          Себялюбие крови, следуя разуму естества, создало устав кровной мести. Оно же внутри рода устраивало отношения полов в том безразличии, по которому очень сомнительным становилось существование самой семьи, так как брака не было и люди жили зверинским обычаем. Вот почему на самом деле господствовал и жил полной жизнью только род, а не семья, ибо во многих случаях люди являлись детьми рода, но не детьми своей отдельной семьи. Об этом очень ясно говорит наша первая летопись. Семья как форма личной жизни основывается на браке. Без брака, хотя бы языческого, семья существовать не может. Поэтому семья, прежде всего, выражает уже индивидуальное, так сказать, личное начало жизни, в отмену начала родового или стадного, где для личной особности нет места.
          Наш правдивый летописец, описывая древнейшие нравы и обычаи русских племен, прямо и останавливается на главном предмете, на изображении нравов семьи, так как в его время и притом в Киевской земле, под влиянием христианства семья уже являлась господствующей формой быта. Он рассказывает об этом застенчиво и не совсем прямо. С целью раскрыть темную, языческую сторону древних нравов он рисует светлыми и теплыми красками одних своих родных полян-киевлян, которые в действительности должны были в отношении нравов стоять выше соседних племен, как потому, что они были первые на Руси христиане, так и потому, что самое христианство распространилось у них именно вследствие умягчения нравов, приобретенного от частых и постоянных сношений и с греками, и с другими народностями, жившими уже гражданской жизнью.
          Летописец говорит, что русские славяне имели свои обычаи, держали закон и преданья своих отцов, каждый свой нрав... Поляне имели обычай своих отцов, кроткий и тихий, имели брачные, то есть семейные обычаи: стыденье к своим снохам со стороны свекров, стыденье к сестрам со стороны братьев, стыдень к матерям и к родителям своим, к свекровям со стороны деверев и к деверям со стороны свекровей – имели великое стыденье. Не ходил зять-жених по невесту, отыскивая ее где ни попало, а невесту приводили вечером, а наутро приносили, что по ней давали приданого. Напротив того, древляне жили зверинским образом, по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое (по христианским понятиям) и брака у них не бывало, но доставали себе девиц уводом, умыкивали, похищали их. И радимичи, и вятичи, и севера имели один обычай с древлянами; жили в лесу, как всякий зверь, ели все нечистое, так же нечисто и вели себя в домашнем быту: срамословье у них было пред отцами и пред снохами; браков у них не бывало, но были между селами игрища: сходились на эти игрища, на плясанье и на всякие бесовские песни и тут умыкали себе жен, с которой кто совещался; имели по две и по три жены. Те же обычаи творили и кривичи и прочие поганые (язычники). «Так и при нас, теперь, – прибавляет летописец, – половцы держат закон своих отцов, едят нечистое, понимают мачех своих и ятровей и иные подобные обычаи творят».
          Это отсутствие брака и стыденья между полами и, напротив того, господство срамословья, то есть бесстыдства и многоженства, конечно, не могли служить доброй почвой для существования семейных нравов, как и самой семьи. К такому порядку жизни взывала именно теснота, замкнутость, особность родового быта, где во многих случаях женщина являлась очень дорогим и редким товаром, который приходилось похищать и отыскивать по всем сторонам. Вот почему и в плен уводились больше всего женщины и дети. Сожитие на родовом корне представляло вообще такую кровную связь, в которой труднее всего было отыскать именно семью как особую, независимую и самостоятельную форму быта.
          Теперь очень трудно себе представить, как, в каком нравственном и общественном порядке проходила жизнь рода. И потому мы можем гадать только об общих основах такого быта. Известно, что теперь мы почти ежеминутно определяем наши мысли, побуждения, всякие действия и деяния понятиями об интересах, выгодах и пользах Общества. Идеал Общества руководит нами во всех наших соображениях о порядках жизни, о ее задачах и целях, о ее насущных потребностях. Идеал Общества дает оценку нашим добродетелям и нашим порокам. Во имя Общества мы не только устраиваем все действительно ему полезное и приносим всякие жертвы, но, пользуясь этим святым именем, отлично устраиваем даже и собственное свое благополучие во вред и в разоренье самому же обществу. Общество, стало быть, есть первый и главнейший двигатель современной жизни. Нам кажется, что очень сходное существовало и в то время, когда все понятия людей сосредоточивались только на идеале Рода, когда во всех умах на месте Общества высился Род и когда помышления, побуждения и деяния людей руководились только интересами, выгодами и пользами Рода. Точно так же и в то время оценку добродетелям и порокам давал род, и потому тогдашние добродетели, родовые, необходимо должны отличаться от наших добродетелей, общественных. И тогда во имя Рода, как теперь во имя Общества, приносились всякие личные жертвы и дело жизни проходило обычным человеческим порядком с тем только различием, что основным двигателем и руководителем всех деяний был род, а не общество и что круг стремлений рода был только менее обширен и менее сложен, чем круг стремлений общественных. Что так в действительности шла история народной жизни, об этом прямо и ясно говорят все древние свидетельства. Прошли многие века, пока родовой идеал с растительной постепенностью сменился наконец идеалом общественным и перешел в область археологии. Но и Фамусов не был еще последним деятелем родового идеала, когда говорил:
          Нет, и перед родней, где встретится, ползком;
          Сыщу ее на дне морском!
          При мне служащие чужие очень редки:
          Все больше сестрины, свояченицы детки...
          Как станешь представлять к крестишку иль к местечку,
          Ну как не порадеть родному человечку.
          Жизнь родом не должно, однако, смешивать с жизнью патриархальной в собственном смысле. Родовой быт по своему существу не совсем то же значит, что быт патриархальный. И тот и другой, конечно, идут от одного корня и во многом сходны между собою, но в их жизненных основаниях существует значительная разница, показывающая, что, в сущности, это две особые ступени человеческого развития, одна, быть может, древнейшая, первичная, праотеческая, другая – вторичная, в собственном смысле родовая, где значение праотца, патриарха заменилось значением рода, где власть лица переродилась во власть рода. В таком виде, по крайней мере, история застает быт наших славян. Они уже потеряли память о своем праотце, и у них нет ни Ноя, ни Авраама, ни Исаака, ни Иакова и никакой соответственной личности с таким же значением, и нет никаких представлений о той власти, какой в свое время озарены были эти священные имена. Древнейшие представления и понятия о патриархальной единоличной власти в дальнейшем своем развитии у восточных народов привели, с одной, самой верховной и идеальной, стороны, к живой вере, что народом управляет само божество, которому народ поклоняется, что оно есть истинный, справедливейший и милосердный отец народа, что оно как политический владыка само даже провозглашает народу заповеди закона и заботится непрестанно о каждой мелочи народного управления и устройства. Те же представления и понятия о единоличной власти праотца, с другой, более практической стороны, приводили к воссозданию власти царя, к сильному развитию единоличного деспотизма, который освящался тоже божественным рождением и которым в такой разительной степени ознаменовалась вся история и политика восточных народов. Оттого восточные исторические предания и мифы рисуют с особенною любовью только лики царей, да и самых богов наделяют царскими же чертами лица. Идея о единоличной власти патриарха, развившаяся в идеал царя, укоренялась там глубоко в духе каждой народности.
          Славяне ушли из Азии в незапамятные времена, быть может, задолго до воссоздания таких типов патриархальной власти. На европейской почве, вовсе неспособной к такому воссозданию, они совсем забыли о своем праотце-патриархе или собственно о священной единой власти в своем быту и продолжали свое бытовое развитие иным путем. В своих преданиях о первых строителях своего быта наши славяне начинают не от праотца, не от одного лица, а от трех братьев, именно от того понятия, что господствует в их жизни не родоначальник, а только род. Они очень твердо знают имена этих братьев, но вовсе не помнят и не знают имени их отца. Положим, что легенда о Кие, Щеке и Хориве явилась уже в позднее время, что она сочинена даже для объяснения истории существовавших в Киеве трех главных урочищ с придатком даже и четвертого урочища – Лыбеди как сестры этих трех братьев. Но существо мифа нисколько не изменяется от придуманной для его выражения формы. Миф об этом Трояне вовсе не вымысел первого летописате-ля. Он существовал на Днепре же, как видели, еще во времена Геродота; тем же мифом начинается уже не мифическая, а настоящая история наших славян с призвания трех братьев-варягов. Стало быть, этот миф глубоко коренился в понятиях, убеждениях, а, следовательно, и в фантазии днепровского народа. Размышляя о своем первом времени и пытаясь объяснить себе, откуда он взялся, откуда произошел, этот народ чертит себе исконно вечный, один и тот же миф Трояна, трехбратний род. Таким образом, сказание о трех братьях очень наглядно раскрывает перед нами, в каком смысле должно понимать так часто упоминаемое нашим летописцем слово «род». Это был род не с праотцом во главе, а во главе с тремя братьями, стало быть, род братьев, и отнюдь не род родоначальника-праотца. В существенном смысле это было колено, как слово «род» и понималось в библейском языке. Затем оно обозначало рождение, то есть племя. Колено и племя, но не родоначальник и племя представляли существо нашего древнейшего рода.
          Семья – зачаток рода, становилась родом, как скоро сыновья становились отцами. Пределами семьи поэтому, с одной стороны, был отец, с другой – сын. Пределами рода были уже дед и внук. Дальнейшие обозначения родовых колен определялись только прибавкою выражения «пра-» и для восходящих, и для нисходящих линий: прадед – правнук, прапрадед – праправнук и так далее. Это показывает, что настоящими, основными, существенными границами рода были только дед и внук. Все остальное понималось как выражение тех же двух основных рубежей рода.
          Понятие о деде у внуков связывалось с понятием о существе высшем, божественном. Дед в некотором смысле был уже миф. Отсюда и сами боги называются или разумеются дедами. Еще в конце XII века все русское племя разумеет себя внуком Дажбога, понимая, что и ветры суть внуки Стрибога. Всем известен также дедушка-домовой. Эти мифические представления вполне объясняют круг народных созерцаний об основных пределах рода. Дедина – значило не только наследство, но вместе с тем и поле, имение, дом, местожительство, родина.
          В понятиях об отце заключалось также много мифического. Это была серединная степень рода, составлявшая существенную его силу и крепость. Это был мифический Троян, трехбратний род, от которого собственно и расплодилось русское славянство.
          Мифические понятия о Трояне в смысле какого-то могущественного существа, жившего в давнее время, которое, однако, как бы владело Русскою землею, яснее всего раскрываются в «Слове о полку Игореве». Там давние времена именуются «веками Трояна»: «Были века Трояновы, миновали лета Ярославовы», – выражается певец Игоря, переносясь мыслью от древнего к своему времени. Там Русская земля именуется землею Трояна, обрисовывается славная тропа Трояна – через поля на горы. Сам Игорь именуется внуком Трояна (Так необходимо должно понимать известное место Песни, где певец, взывая к древнему Бояну, говорит, что было бы лучше, если б Боян воспел поход Игоря, «летая умом под облака, рища в тропу Трояню через поля на горы. Спеть бы ему (Бояну) песнь Игорю, того (Трояна) внуку». Первые издатели для пояснения к слову «того» приставили в скобках «(Ольга)», между тем как весь ход песни указывает здесь Трояна. (Прим. авт.) и, по-видимому, колена княжеского рода обозначаются тоже веками Трояна: жизнь каждого колена представляется особым веком Трояна. Первое насилие от половцев приписывается к седьмому веку Трояна, когда жило седьмое колено Рюриковичей, начавшее своими крамолами наводить поганых на Русскую землю. Таким образом, в имени Трояна разумеется как бы вообще княжеский род. В таком случае становятся очень понятными Троянова земля, Троянова тропа, Трояновы давние века, наконец Троянов внук – Игорь, соответствующий Велесову внуку – певцу Бояну и внуку Дажбога – самой Руси. Становится очень понятным, почему древние земляные валы от Киева до Дуная именуются Трояновыми. Это – постройки Трояна, воителя и господина этой древней страны. Есть письменные свидетельства, восходящие к концу XII века, в которых в ряду богов Хорса, Велеса, Перуна, даже впереди их, стоит Троян. Такие же свидетельства позднего времени, XVI века, уже толкуют, что это римский император Троян. Сохраняется также много народных преданий вообще у восточной ветви славян, у сербов и болгар о царе Троя-не, о городе Трояне или Троиме, жители которого веровали в золото и серебро или его хранили. Эти предания, по объяснению Буслаева, вполне удостоверяют, что Троян – существо мифическое, стихийное, наравне с вилами, русалками и т.п. и, по-видимому, как нам кажется, вообще с душами умерших. По всему вероятию, об этом же мифе рассказывает Геродот, повествуя о трех скифских братьях, которым с неба упало золото – плуг, ярмо, чаша, секира, и как они оберегали это золото... Три киевские брата, три варяжские брата – несомненные наследники тех же мифических созерцаний.
          Как бы то ни было, но вообще понятие о значении личности отца как родового корня содержало в себе представление о какой-то троичности. Эта троичность сопровождает его и со стороны сыновей. До сих пор в народе живет пословица: один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын. В пословице, без сомнения, выразилось хозяйственное, так сказать, деловое значение сыновней троицы, которое, быть может, служило основанием и для постройки самого мифа о Трояне как истинном корне доброго и прочного хозяйства, как об основателе и строителе народного быта.
          По уложенью позднейшего местничества каждый первый сын от отца – четвертое место, второй – пятое, третий – шестое и т.д., то есть каждый старший сын по своему значению меньше отца тремя местами. Значит, лицо отца, его достоинство, заключало в себе три места, иначе сказать, в лице отца, как родителя и основателя рода, содержалось понятие о трех сыновьях, или собственно о трех братьях. По всему видно, что три сына или три брата составляли идею рода. Поэтому в уложенье местничества четвертый сын вовсе отделился от основного рода или колена и присоединился к новому младшему колену или роду. Четвертый сын уже равнялся, становился в версту старшему из племянников, то есть первому сыну первого брата. Он поступал уже в ряды старших племянников, становился в отношении к отцу внуком.
          Самое слово племянник показывает, что эта пограничная, нисходящая родовая линия почиталась уже в общем смысле только племенем, нарождением, которое и придавало простой семье значение рода – племени.
          По расчетам местничества, все лица, находившиеся в одной степени от общего родоначальника, назывались одинаково братьями, а стоявшие ступенью ниже точно так же назывались одинаково племянниками, как бы далеко ни расходились между собою родовые линии и хотя бы между ними не существовало уже никакого родства, ни по счетам местничества, ни даже по Кормчей книге. Это опять показывает, что нисходящим пределом рода были только внуки, почему и позднейшая Русь разумеет себя только внуком Дажбога, не прибавляя к этому никаких прапра.
          Таким образом, каждое родовое колено, в сущности, было коленом братьев, которые в старшем порядке были отцы-дядья, а в младшем – сыновья-племянники. Отсюда уже род – племя продолжалось в бесконечность.
          Личный состав рода указан Русской Правдой по поводу утверждения древнего права родовой мести. И Русская Правда, что очень замечательно, впереди всего ставит месть братьев, указывая прежде всего мстить брату за брата: потом она уже обращается к сыну, указывая мстить за отца, затем к отцу – за сына и оканчивает внуками, но именует их опять только родством братьев, говоря: – или братнему сыну, или сестрину сыну, и вовсе не упоминая, что они суть внуки отца. Таким образом, средоточием рода и здесь являются братья, а не отец. Закон ничего не говорит о других родовых ветвях, а потому исследователи прямо уже говорят, что месть этим законом была ограничена только тремя степенями родства и что все другие родичи лишались уже своего права мстить за свой род. Но нам кажется, что такое толкование закона не совсем верно.
          Русская Правда, обозначая мстителей рода, берет только действующую, живущую его среду, которая по своему возрасту способна была в минуту преступления искать своего права. Она не упоминает о прадеде и правнуке по той причине, что в действительности эти лица, одни по преклонности лет, другие по малолетству, не бывают способны исполнить свое право мести. Кроме того, она очень хорошо понимает, что самое существо рода, в отличие его от простой семьи, заключается именно в указанных трех степенях родства. Остальные родичи, сколько бы их ни было, представляют только повторительные колена, не выражающие никакой новой формы в жизни рода, ибо третья степень, внуки, образует уже племя, новые роды, отчего племянники и именуются между собою двоюродными братьями, то есть братьями двух рождений, затем троюродными, то есть третьего рождения (внучатыми).
          Таким образом, упоминая только три степени рождения, Русская Правда этим самым указывает существенный состав каждого рода и ничего не говорит о других степенях, восходящих и нисходящих, по той причине, что они, как повторительные явления родовой жизни, все обозначены в тех же коренных трех степенях.
          Если бы закон запрещал месть в отдаленных степенях, он это непременно примолвил бы в своем месте. Он об этом ничего не говорит, следовательно, разумеет, что и в остальных степенях должно поступать точно так же, как в трех основных. В противном случае при установлении денежных взысканий он прежде всего должен был бы поименовать всех остальных родичей. Но где же он остановился бы? Им нет конца. Необходимо ограничиться живущими, и притом такими, кои способны исполнить свое право. Итак, в живой действительности родовое общество в качестве способных деятелей жизни состояло только из трех степеней рождения, из трех колен: из отцов, детей и внуков.
          Три колена в домашнем быту, в отдельном хозяйстве, по многим естественным причинам всегда теснились у одного очага, на месте, где сидел родоначальник, и под кровом, им же устроенным, то есть на месте и в жилище начальной семьи. Здесь отец – домодержец имел полную власть отца. Но, выходя из дома и становясь в ряды других домохозяев, он, по сознанию родовой жизни, становился для этих хозяев рядовым братом, ибо основою общего рода, по точному показанию летописи, было колено братьев, живших уже без отца, без единой общей власти. По разумению этого основного предания русской жизни, общественная власть принадлежала роду или колену братьев. Отцовская власть находилась уже в руках старшего брата. Но братский род по своей природе представлял такую общину, где первым и естественным законом жизни было братское равенство. Хотя в силу родовой стихии, почитавшей старшинство рождения для каждого человека очень великой честью, старший брат и приобретал значение отца, был вместо отца для всех остальных родичей, но на самом деле для родичей-братьев он все-таки был брат, от которого естественно было требовать отношений братских, так как и для родичей-племянников он все-таки был не прямой отец, а дядя, от которого точно так же естественно было требовать отношений старшего родственника, но не прямого отца. Поэтому власть старшего брата была, собственно, власть братская, очень далекая от понятий о самодержавной власти отца. Живущее братство, естественно, стремилось ограничивать эту власть во всех случаях, где выступало вперед братское равенство. Отсюда происходила полная зависимость старшего брата-отца от общего братского совета, по крайней мере, тех родичей, которые стояли в линии братьев; отсюда являлась необходимость веча и возникало право представительства на этом вече всех родичей, способных держать родовое братство. Здесь же крылись все и всякие причины родовой вражды, которые естественным путем возникали из борьбы понятий о родовом праве, с одной стороны, идеальных, рисовавших себе уставы и права отвлеченной власти отца – родителя, с другой стороны, понятий, так сказать, практических, к которым приводила сама жизнь, восстанавливающая впереди всего потребности материальные, каково, например, было право кормления подвластной землей, по сознанию родичей, принадлежавшее им всем без исключения.
          Братский род, по идеям братского равенства, в иных случаях даже и самое право старейшинства над собою передавал не старшему в роде, а способнейшему быть старшим, то есть способнейшему охранять порядки, обычаи и выгоды рода.
          Владение землей со всеми ее угодьями принадлежало всему роду; но действительным правомерным владетелем и распорядителем земли являлось колено или род братьев, старшее колено, которое владело поровну, но соответственно братскому старшинству. Поэтому и наследование владением переходило после брата к брату же по порядку братского старшинства до тех пор, пока оканчивалось колено братьев. Второе колено – дети братьев, вообще племянники как дети старшего колена, вполне от него зависели, пользуясь наделом по воле или по произволу отцов – дядей.
          Словом сказать, хотя род братский физиологически принадлежит патриархальному роду и стоит на отношениях кровного старшинства и меньшинства, вообще на отношениях кровной связи, однако в основе этих отношений он управляется более понятиями братства, чем понятиями детства, как было только в патриархальном быту. Где существует отец-праотец, там все родичи суть дети и в прямом, и в относительном смысле. Где вместо отца управляет брат, там родичи – и братья, и племянники – приобретают больший вес, и их значение всегда уже колеблется между братьями и детьми и больше всего колеблется на сторону братьев.
          Самые связи первоначального общежития и общественности обозначались тоже именем братства: собиравшееся на праздник общество именовалось братниной.
          Забелин И. История русской жизни с древнейших времен. М., 1908. Ч. 1. С. 573-587.







         







         





          Семья русского народа в пословицах и других произведениях народного творчества
          Основная черта жизни русского народа – его земледельческий быт. Уже при самом начале русской истории большая часть восточно-славянских племен, впоследствии слившихся постепенно в единый русский народ, занимается хлебопашеством. Вскоре исчезают и последние остатки быта звероловов (которые «живяху в лесе, я коже всякий зверь, ядуще все нечисто», как выражается начальная летопись), и вслед за тем в течение целого ряда веков русский народ остается неизменно верен своей кормилице – «матушке сырой земле». Куда бы ни явился русский поселенец, и на самую отдаленную окраину его раздольного отечества, везде соха является его неизменной спутницей.
          Главные средства к жизни земледельцу доставляет лето, зимою он живет за счет того, что добыто летом: «лето собирает, а зима поедает: лето – собироха, а зима подбироха». Если и зимой бывают заработки, например рубка леса, то, во всяком случае, это – средство побочное и незначительное: «не топор кормит мужика, а июльская работа», и если «лето пролежишь, зимой с сумой побежишь», так что летняя работа несравненно важнее и ценнее зимней: «летний день – за зимнюю неделю», «день летний – год кормит». Но при такой важности летних работ времени для них очень немного: все они сосредоточиваются в период времени с мая по сентябрь и быстро, без всяких промежутков идут одна за другой. В мае посев яровых хлебов и удобрение паровых нолей, в конце июня начинается сенокос, и еще не успеет он окончиться, как в середине июля требует жатвы поспевшая рожь; в то же время нужно приготовить пашню под посев озимой ржи, а затем следует и самый посев, так что в августе сосредоточивается несколько работ в одно время: «в августе мужику три заботы: и косить, и пахать, и сеять»; наконец в конце августа и сентябре – жатва яровых хлебов. Почти все эти работы, за исключением майского посева яровых хлебов, чрезвычайно спешны: «яровой сею – с поотдышкой и на стороны гляжу; ржаной сею – шапка с головы свалится, и той не подыму». А этот посев ржи, как мы видели, происходит в конце июля, когда идет жатва ржи и продолжается еще сенокос, так что июль – самый тяжелый месяц; недаром он – макушка лета, сенозарник, страдник – все чрезвычайно характеристические названия. Все эти три месяца: июль, август и сентябрь – каторга, но сенозарник в особенности: «сбил сенозарник спесь, что некогда на полати лечь». Таким образом, лето для земледельца – пора самой тяжелой и неустанной работы, без отдыха, без радости и веселья.
          Одному нет никакой возможности управиться с летними работами, и вот первая необходимость женитьбы, поставляемая бытовыми условиями, – необходимость иметь помощницу в земледельческом труде: «холостому помогай Боже, а женатому хозяйка поможет»; «одна головня и в поле гаснет, а две дымятся»; «семья воюет, а одинокий горюет». И действительно, тяжесть полевых работ в сильной степени падает и на женщину. Она косит наравне с мужиком, сушка сена и жнитва по преимуществу ее дело; вместе с мужиком она молотит, и, наконец, обработка льна – также ее дело. Июль для нее так же тяжел, как для мужика: «плясала б баба, да макушка лета настала», иронически замечает пословица, и сами женщины, после жатвы катаясь по ниве, приговаривают: «жнивка, жнивка, отдай мою силку: на песте, на колотило, на молотило, на кривое веретено!» Вся сила ушла на эту ниву, а впереди еще столько работ! Впрочем, в общей сложности на женщину полевые работы ложатся в меньшей степени, чем на мужчину. Тогда как мужика уже в апреле тревожит забота о пашне, бабам до Петрова дня (когда начинают косить) нечего делать в поле: «апрель сипит да дует, бабам тепло сулит; а мужик глядит, что-то будет»; «женское лето по Петров день». С другой стороны, «бабам и в августе праздник», потому что с 15 по 29 августа (по старому стилю) – бабье лето.
          Занятому полевыми работами земледельцу нужен кров, нужна пища, а сам обо всем этом он заботиться не может, потому что все его время поглощено другим делом. Отсюда другая необходимость женитьбы, полагаемая бытовыми условиями – необходимость вести правильно домашнее хозяйство: «для щей люди женятся»; «свой уголок – свой простор, своя хатка – родная матка», а «мужик без жены, что гусь без воды». Таким образом, роли мужа – земледельца и его жены естественно разделяются: у первого – хозяйство полевое, в котором жена играет только роль помощницы, работницы; у второй – хозяйство домашнее: она должна кормить и одевать мужа, но из материалов, которые доставляются ей мужем: «муж молоти пшеницу, а жена пеки паленицы (т.е. белый хлеб)»; «жена пряди рубашки, а муж тяни гуж». Их раздельным, хотя и совместным трудом держится все хозяйство: «иглой да бороной деревня стоит»; «веретеном оденусь, сохой укроюсь».
          Такое разделение труда мужского и женского ясно выражается также в пословицах: «отец про походы, а мать про расходы (толкуют)», «для щей люди женятся, для мяса замуж идут», т.е. дело мужа – добыть, а дело жены – приготовить добытое к употреблению, правильно его расходовать; каждый со своей стороны нуждается в другом, и одному без другого быть нельзя. При этом, естественно, жене приходится быть преимущественно внутри дома, а мужу – вне: «баба да кошка в избе, мужик да собака на дворе»; «от хозяина чтоб пахло ветром, от хозяйки – дымом».
          Очень важно уметь приобрести, но не менее, если не более важно уметь сберечь приобретенное, правильно распорядиться им. В этом отношении жена имеет даже большее значение в хозяйстве, чем муж: «не столько муж мешком, сколько жена горшком» (т.е. сберегает); «муж возом не навозит, что жена горшком наносит». Поэтому при хорошей жене и дурному мужу можно еще жить, так как «хорошая жена-юрт» (т.е. дом), «умная жена, как нищему сума» (т.е. все сбережет); но уж если жена дурная, то все хозяйство идет ко дну: «муж задурит, половина двора горит; а жена задурит, и весь сгорит»; «без мужа голова не покрыта (т.е. нет платка у жены, вообще нарядов), без жены – дом не крыт».
          Отсюда естественно вытекает общее правило об отношениях мужа и жены: «жена мужа почитай, как крест на главе; муж жену береги, как трубу на бане (деревянная банная труба постоянно может загореться от искры, а если загорится, то сожжет и всю баню). Этим правилом, разумеется, не исчерпываются все обязанности мужа и жены в отношениях одного к другому; здесь говорят только бытовые условия, только они заявляют свои требования. Эти же бытовые условия предъявляют свой немудреный и несложный, но вполне соответствующий необходимости идеал жены-хозяйки. Она, во-первых, должна быть здорова, и это – самое главное, это лучше богатства: «на что корова, была бы жена здорова», потому что «жениным богатством века не проживешь»; во-вторых, она должна быть работящей и знать свое дело, уметь вести хозяйство: «не хвали жену телом, а хвали делом»; «не наряд жену красит, – домостройство»; «с лица не воду пить, умела бы пироги печь». С этой точки зрения женская красота не имеет никакого значения, как потому, что «с лица не воду пить», так и потому, что «красота приглядится, а щи не прихлебаются». Мало того, если женщина много заботится о своей наружности и о нарядах, то не может быть хорошей хозяйкой: «где бабы гладки, там воды нет в кадке». Тяжесть труда, лежащего на хозяйке, не оставляет ей времени заботиться о своей наружности и о нарядах. «Не рада баба повою, рада б покою», так определяет пословица положение замужней женщины, и это совершенно понятно, если принять во внимание всю массу дел в домашнем хозяйстве и все заботы о муже и детях, лежащие на ней. Одна хороводная песня так рисует эту неприглядную сторону положения хозяйки:
          «Подпояска-то (т.е. у хозяйки) долга, о семи сажень изба,
          Повернуться нельзя, повернулася – пошла,
          Будто ягода красна, как землянка хороша».
          Другая песня к этому прибавляет:
          «Поди, утушка, домой,
          Поди, серая, домой!
          У те семеро детей,
          Осьмой – селезень».
          Не удивительно, что одна пословица сравнивае
т замужество с монашеством: «доброе замужество – посхименье»; если все дела в домашнем хозяйстве исполнять как следует, то придется почти не выходить из дому, потому что всего дела никогда не переделаешь.
          Особенно тяжелым представляется замужество в сравнении с девичеством. Для игр и забав у замужней женщины нет времени: «бабья красота на печати в углу», тогда как «девичья красота во поле на лугу». Напротив, дела у нее прибавляется: «девке косу расплетать – пораньше вставать» (девичья коса после венца, как известно, расплетается на две), и недаром невеста, когда хотят вести ее к венцу, причитает:
          «Вы постойте, свахи гордые,
          Дайте мне посидеть у батюшки,
          У родимой у матушки,
          Дайте поучиться, как домом жить.
          Домом жить – много ведать надобно».
          Чужедальняя сторона, т.е. замужество, всегда представляется девице мрачной: «она горем посеяна, слезами поливана, тоскою покрывана, печалью горожена».
          Выше мы уже видели, что дело мужа в семье – добывать, в приложении к нашему земледельческому быту – вести полевое хозяйство. В этом его главное значение; в этом отношении семья в полной зависимости от него: «как придет на Флора неспориха, дойдет и Флориха до лиха», и без него трудно существовать жене с детьми: «без хозяина земля круглая сирота»; «худой муж умрет, добрая жена по дворам пойдет».
          Жена молится за своего мужа: «побереги Бог мужа, не возьмет нужа», а когда потеряет его, горько плачет:
          «Мне недосуг сидеть – усиживать,
          Говорить да разговаривать:
          Сенокос пришел да сено-грабленье
          Рабочая пора-времячко.
          Мне-ка некем заменитися,
          Самой буде потрудитися».
          Соседка причитывает вдове:
          «Ты воспомянешь свет-надежную головушку,
          Ты поплачешь на раздольице, на чистом поле,
          Потоскуешь ты, победна, в зеленых лугах».
          Приведем еще причитанье вдовы, у которой остался малолетний сын:
          «После милой сдержавушки любимой
          Без ветрышка победные шатаемся,
          Без удару болит буйная головушка;
          На все стороны наш ум-разум кидается,
          Нет разрядчика победным нам головушкам,
          Распорядчика крестьянской работушки.
          ................................................
          Появись-приди, надежная головушка,
          Засмотреть приди сердечно это дитятко
          На трудной крестьянской ты работушке».
          Другое не менее важное дело мужа – быть представителем своей семьи во всех делах с соседями, с миром, с властями. В этом отношении он играет роль защитника своей жены, которая за его спиной не знает никаких хлопот вне дома: «побереги Бог мужа вдоль и поперек, а я без него ни за порог»; «за мужнину жену есть кому вступиться»; «муженек хоть всего с кулачок, да за мужниной головой не сижу сиротой»; «хоть плох муженек, да затулье мое: завалюсь на него – не боюсь никого». Это значение мужа как защитника и ответчика за свою семью в делах общественных так велико, что даже с худым мужем жить лучше, чем совсем без мужа: «худ мой Устин, да лучше с ним»; «с ним горе, а без него вдвое». И вот как описывается это горе во вдовьем причитанье:
          «Как после своей надежной головушки
          Я по земским избам да находилася,
          У судебных-то мест да настоялася,
          Без креста-то ведь я Богу намолилася,
          Без Иисусовой молитовки накланялась,
          Всем судьям, властям ведь я да накорилася».
          Таким образом, мы можем отметить другое разделение ролей мужа и жены: деятельность жены не выходит за пределы семьи; деятельность мужа, напротив, не ограничивается семьей: он – общественный деятель, и в его именно лице семья участвует в жизни и деятельности общества, делается его живым членом. Поэтому-то общественное положение жены находится в тесной и неразрывной связи с положением мужа: «жена мужем красна; жена по муже честна».
          Глубоко лежащая в сердце человеческом потребность сочувствия, потребность в человеке, с которым можно было бы разделить радость и горе, которому можно было бы во всякое время довериться, с полной уверенностью встретить в нем искреннее сочувствие и получить от него добрый совет, – вот основа семьи, коренящаяся во внутренней сущности человека, вот необходимость иметь подругу жизни, или подружье, как называется она на языке народном с самых древних времен. Уже одно это название, весьма характерное, указывает на истинное значение жены в русской семье, которое так разъясняется пословицами: «с подружьем и горе пополам разгорюешь»; «с доброй женой горе полгоря, а радость вдвойне», – это во-первых, а во-вторых, жена – советница мужа во всяком деле, советы которой имеют очень важное значение: «подумаю с подушкой, а после спрошусь с женушкой»; «худое дело, коли жена не велела». Относительно важного значения жены как советницы мужа нужно заметить, что это – черта, конечно, идеальная, но она нисколько не мешает ей быть в то же время в высшей степени реальною, потому что возможность ее заключается не столько в личных качествах жены, сколько в условиях совместной жизни ее с мужем. Эта совместность жизни требует от них полного согласия, так как всякий раздор нарушает правильное течение жизни и деятельности, и потому-то бывает худо то дело, которого жена не велела. Жена участвует в деятельности мужа, она должна знать и его планы, намерения, она его постоянная думушка, как выражается народная песня:
          «Приберешь любимую семеюшку,
          Ты денну себе крепку эту думушку,
          Темной ноченькой себе да разговорщичку».
          Дружеское согласие между мужем и женой – самое необходимое условие семейной жизни и потому обращает на себя наибольшее внимание пословицы. В этом отношении жена сравнивается с отцом и матерью: «три друга: отец да мать, да верная жена», а отношения мужа к жене изображаются так: «Флор Флорихе не думает лиха»; «Флор Флорихе набитый друг». В одной песне покинувший свою худую, некрасивую жену и загулявший на чужбине добрый молодец, возвращаясь на родину, приходит к трем дороженькам и:
          «Тут-то удалый пораздумался:
          К отцу-матери идти – живых не застать,
          К роду-племени идти не спознают-то,
          А пойду я к худой молодой жене,
          Может быть, не опознает ли?».
          И он не обманывается: худая молодая жена выскакивает к нему навстречу, целует в уста сахарные. Та же мысль о дружбе и полном согласии мужа и жены выражается – и еще сильнее – в пословицах: «муж да жена одна душа», «промеж мужа и жены нитки не продернешь». О такой дружной жизни говорят: «живут рука в руку, душа в душу»; «тишь да гладь, да Божья благодать!», а, поздравляя новобрачных, желают им: «дай Бог любовь да совет!»,
          Дружеское согласие требует, как необходимого для себя условия, полного доверия друг к другу, вследствие чего все недоразумения, какие могут возникать между мужем и женой, должны между ними же и порешаться и ни в каком случае не должны выходить наружу: «жену с мужем Бог разбирает»; постороннему человеку тут нет места: «не суди мужа с женой; жену с мужем некому судить, кроме Бога»; «муж с женой ругайся, а третий не мешайся». Если б несогласия даже зашли далеко, так что сделались бы причиною страдания и несчастия одной из сторон, то и тогда не должны они переходить в открытую ссору: «плачь молода жена, да про свое горе никому не сказывай».
          То же нежелание стороннего вмешательства слышится и в песне:
          «Ах, любчик, мой миленький голубчик!
          Не слушай ты разума чужого,
          Чужих, моя радость, наговоров.
          Люди-то смущают, разлучают:
          Людям-то завидно, что советно».
          Без всякого чужого посредничества ссоры между мужем и женой разрешаются сами собой вследствие привычки одного к другому, вследствие постоянной нужды друг в друге: «вместе тесно, а розно тошно»; «муж с женой бранятся, да под одну шубу ложатся», то что вообще о таких ссорах говорят: «помутилась вода с песком»,– песок скоро опять на дно упадет, и вода снова будет светлою.
          Дружная и согласная, советная жизнь представляется идеалом семейной жизни: «любовь да совет – так и горя нет»; «советно жить – время коротать», «не надобен и клад, коли у мужа с женою лад». Поэтому в женщине более всего ценится добрый нрав, а наружность женщины не имеет значения: «не ищи красоты, ищи доброты»; «жену выбирай не глазами, а ушами» (т.е. по славе); мало того, красота в жене – скорее нехорошее качество, чем хорошее: «пригожая жена – лишняя сухота», что можно пояснить болгарской пословицей: «у кого-то е хубава жена-та, той много познайницы има», т.е. у кого красивая жена, у того много знакомых. Богатство жены, так же как красота, считается скорее недостатком ее, чем достоинством: «не с богатством жить, с человеком»; «через золото слезы льются»; «богатую взять – станет попрекать», «женино добро колом в глотке стоит», а потому «пропади то серебро, когда жить не хорошо».
          Во взаимных отношениях мужа и жены последней приписывается пословицами сильное влияние на первого: «у плохой бабы муж. на печи лежит, а хорошая сгонит»; «жена мужа не бьет, а под свой нрав ведет».
          Сколь далеко может простираться влияние жены на мужа, это определяется пословицами: «женина родня ходит в ворота, мужнина в прикалиток» и – «Бог волен да жена, коли волю взяла».
          Зависимость мужа от жены и влияние последней на первого отразились и в хороводных песнях, хотя с несколько шутливым оттенком, который, впрочем, вполне соответствует общему характеру этих песен. Так в одной песне добрый молодец жалуется на свою участь:
          «Навязалась зла негодная жена,
          Не пустит на улицу погулять,
          .......................................
          А хоть пустит, в окошечко приглядит,
          Меня, добра молодца, в глаза журит-бранит».
          Признавая за женою значительное влияние на мужа, народное воззрение все-таки последнему, а не ей приписывает руководящую роль в семье: «муж голова, жена душа». Пословица даже и вообще сомневается в способности женщины стоять во главе какого-либо дела, быть его руководительницей: «худо мужу тому, у которого жена большая в дому», «бабьи города не долго стоят». Таким образом, жена находится в некотором подчинении мужу, что отразилось и в других произведениях народной поэзии. В одном причитании сестра умершего рассказывает его вдове о своих сборах на родину. Задумав отправиться к брату, она обратилась к своему мужу:
          «Ты пойдем-ка, свет любимая семеюшка,
          На родиму мою родинку,
          Ты ко милой ветляной нешу тушке
          (Т.е. к приветливой невестке. (Прим. авт.),
          Я ко светушку братцу ко родимому».
          Муж отвечает ей:
          «Да ты слушай же, жена-семья любимая,
          Нам нельзя вдруг обоим удалятися,
          Пооставить так хоромное строеньице,
          Воспокинуть вся крестьянска наша жирушка
          (Т.е. жизнь. (Прим. авт.),
          Стала дальняя путь, широка дороженька».
          Далее разговор продолжается так:
          «Ты спусти хотя ж меня одну»...
          – «С кем ты дальню пойдешь широку дороженьку?..»
          «Я пойду туды с спорядноей соседушкой,
          Я оттуль найму любима провожателя»...
          – «Отпущу я не надолго поры-времячки.
          Я с ходома на одну только неделюшку».
          Жена здесь просит у мужа разрешения отлучиться из дому, но власть последнего основывается на том, что он руководит хозяйством; первая мысль его – о хозяйстве, и именно то обстоятельство, что нельзя покинуть хозяйство на произвол судьбы, заставляет его отказаться от мысли сопровождать жену. Отношения мужа и жены представляются здесь товарищескими, хотя и с преобладанием одного товарища над другим. Любопытно, что как муж жену, так и жена мужа – одинаково называют друг друга семьею, семеюшкой. В приведенном сейчас отрывке муж говорит жене:
          «Да ты слушай же, жена-семья любимая,
          Нам нельзя вдруг обоим удалятися»...
          Так же и жена обращается к мужу:
          «Ты пойдем-ка, свет любимая семеюшка».
          В другом месте вдова, оплакивая своего покойного мужа, говорит, что если б видела, как смерть пришла к нему, то –
          «Я тебя не отдала б, законная семеюшка,
          Я бы отдала сердечных своих детушек».
          Если при этом вспомнить, что в древности существовал глагол «семьитися», производный от «семья», в смысле собираться, то окажется, что первоначально слово «семья» означало не отвлеченное понятие собрания нескольких лиц, а конкретное понятие одного из собравшихся, и по смыслу своему могло отчасти соответствовать слову «товарищ», от которого образуется «товарищество», как из «семья» – «семейство». Семья есть также своего рода товарищеский союз.
          Перейдем теперь к другому порядку семейных отношений – к отношениям родителей к детям и детей к родителям. Здесь, прежде всего, конечно, обращает на себя внимание воспитание детей – самая первая и самая важная обязанность родителей: «умел дитя родить, умей и научить». Пословица высказывается об этом даже гораздо решительнее: «не тот отец, мать, кто родил, а тот, кто вспоил, вскормил да добру научил». Действительно, нельзя сомневаться в том, что «вспоить, вскормить», т.е. совместная жизнь, руководство в деятельности, непосредственное влияние поведения и образа действий воспитателя, которому дитя невольно во всем подражает, и все это – продолжающееся постоянно, изо дня в день; следовательно, в союзе с громадною силой привычки имеет чрезвычайно большое воспитательное значение. Без сомнения, столько же этому непосредственному влиянию родителей на детей, сколько и кровной связи их следует приписать то явление, что дети так походят на родителей своим нравом, наклонностями. Это непосредственное влияние воспитателя на детей признает и пословица: «у доброго батьки добры и дитятки»; «каковы где дядьки, таковы и дитятки». По той же причине влияние матери на детей несравненно больше, чем влияние отца: «что мать в голову вобьет, того и отец не выбьет».
          Но так как такое влияние более всего действительно в восприимчивом детском возрасте и с ростом дитяти все более и более ослабевает, то естественна важность первоначального воспитания и необходимость обращать особенное внимание на воспитание дитяти именно в годы его младенчества и отрочества, не возлагая надежды на то, что «вырастет, умнее будет» – фраза, которую можно слышать от многих родителей. «Не учила сына, когда кормила, – говорит пословица, – а тебя кормить станет, так не научишь»; «не учили, когда поперек лавки ложился, а во всю длину вытянулся, так не научишь». Ставя родителям в обязанность воспитание детей, пословица подкрепляет свое требование и практическим напоминанием, что «детки хороши – отцу-матери венец, худы – отцу-матери конец». А чтобы детки были хороши, их надо научить уму-разуму, т.е. не только дать им необходимые знания, не только научить разуму, но – и это, прежде всего, – научить уму, т.е. дать им нравственное образование (ум означает на народном языке не только познавательную способность, но и нравственные качества и даже их проявление – доброе поведение)... Итак, нужно дать детям ум; все заботы родителей должны быть обращены на то, чтобы воспитать детей, а не на то, чтобы накопить им богатство: «отцовским умом жить детям, а отцовскими деньгами не жить», а потому «паси, чтоб вскормить, не паси, чтоб озолотить».
          Пословица сильно вооружается против баловства, которое больше всего вредно при воспитании: «засиженное яйцо всегда болтун», говорит она про баловня; «гладенькая головка (щеголь) отцу-матери не кормилец». Поэтому следует противодействовать всем дурным наклонностям в ребенке и ничуть не поблажать им; в этом смысле народный взгляд на воспитание нисколько не против наказания: «розгой в могилу ребенка не вгонишь, а калачом не выманишь», – напротив, он даже считает наказание необходимым: «дал Бог сыночка, дал и дубочка»; но он слишком далек от того, чтоб ставить строгость к детям основою воспитания и наказание возводить в систему, и баловство он вовсе не смешивает с забавой, которая детям необходима: «детям не порча игрушка, а порча – худая прислужка», т.е. именно неуместное потворство, баловство.
          Трудность воспитания детей также нашла себе выражение в пословицах: «у кого детки, у того и бедки» или «у кого детки, у того и заботы»; «не устанешь детей рожаючи, устанешь, на место сажаючи». С ростом детей и заботы о них не уменьшаются, а растут: «с малыми детками – горе, с большими – вдвое»; «малые дети не дают спать, большие не дают дышать»; «малые соткать, а большие износить не дадут»; «детки маленьки поесть не дадут, детки велики пожить не дадут».
          Но если с большими детьми больше хлопот и забот, чем с малыми, то эти заботы падают преимущественно на отца, тогда как для малых детей необходима мать гораздо больше, чем отец: «без отца – полсироты, а без матери и вся сирота». Мало того: «вдовец – деткам не отец, а сам круглый сирота», потому что отец не может даже и заботиться о малых детях без помощи матери. Не удивительно, что вдовство считается самым великим бедствием для семейного человека: «не дай Бог вдоветь да гореть!» «Лучше семью гореть, чем однова овдоветь»; «не плачет малый, не горюет убогий, а плачет да горюет вдовый», т.е. слезы ребенка – не слезы, горе бедняка – не горе, истинное горе – горе вдовца, у которого на руках малые дети. И это совершенно понятно. Без жены ему быть нельзя, не говоря уже о хозяйстве, еще потому, что ему нужно воспитывать детей, чего один он сделать не в состоянии; но с другой стороны, новая жена не будет матерью его детям, а будет им лихой мачехой, – и вот перед вдовцом встает нелегко разрешимая дилемма: «возьми вдовец себе жену, а деткам мачеху». Тут, пожалуй, и жена-то не будет женой, потому что жизнь с двумя детьми (т.е. от двух матерей) будет полна раздоров: «жить было в совете, да разные дети». Причины этих раздоров будут сами дети, или, лучше, – отношения мачехи к чужим для нее детям: «двои дети водить – одним досадить». Мачеха обыкновенно представляется в народном воззрении лихою, злою; она сравнивается с медведем в лесу: «в лесу медведь, а в дому мачеха»; заботы ее о детях зло осмеиваются в пословице: «удобрилась мачеха до пасынка: велела в заговенье щи выхлебать»; а в одной болгарской пословице высказывается та мысль, что если мачеха и действительно добра, то все-таки ей далеко не сравняться в этом отношении с родной матерью... Какая пропасть лежит между отношением родной матери к детям и отношением к ним мачехи, это сказывается в пословицах: «так (по шерсти) гладит – мать, а этак (против шерсти) мачеха»; «мать и бьет, так гладит, а чужая и гладит, так бьет». Та же громадная разница между родной матерью и мачехой выражается в песне:
          «Луговая коростель,
          Ладо, Ладо, коростель!
          Не кричи рано по заре,
          Не буди меня рано по заре:
          У меня матушка – мачеха;
          Она меня поздно спать кладет,
          Она меня рано побуживает,
          К легкому делу – к жерновам.
          Луговая коростель,
          Закричи рано по заре,
          Разбуди меня рано на заре:
          У меня матушка – родная;
          Она меня рано спать кладет,
          Она меня поздно побуживает,
          К тяжкому делу – к пялицам».
          Нельзя однако не признать, что виною недобрых отношений между детьми и мачехой бывает не сама мачеха; по крайней мере, не она первая начинает вражду. Напротив, при самом вступлении в дом мужа ее встречают недружелюбно не только дети ее мужа, но и родственники их, вследствие чего и она настраивается к ним враждебно. Вот как описывает свое положение сама мачеха:
          «Не дай. Боже, ведь того, да не дай. Господи,
          Детей растить без желанных родителей,
          Их воспитывать названной лихой мачехе;
          Тихо сказать детям – не послушают,
          Сурово да сказать детям – обижаются;
          Столько злится богоданна эта матушка (т.е. свекровь)
          На эту все обидную невестушку;
          По детях стоит стеной да городовой,
          По внучаткам – желаньецем великиим;
          Все журит-бранит ветляную нешутушку
          (Приветливую невестку, т.е. мачеху,
          которая приходится ей невесткой. (Прим. авт.):
          «то же грозно, не спросясь, распоряжаешься
          Ты над этимя обиднымя детушкам?»
          Не дай, Господи, на сем да на белом свете
          Столько слыть да названной лихой мачехой;
          Много ума надо разума в головушку,
          Как воспитывать сердечных чужих детушек».
          В противоположность враждебным отношениям мачехи к детям отношения к ним родных отца и матери являются самыми нежными и сердечными. Любовь родителей к детям выразилась во многих пословицах. Прежде всего «дети – благодать Божья»; «у кого детей много, тот не забыт от Бога». Для родителей все дети милы, хотя бы их было много, хотя бы они ничем не выдавались – ни силой, ни дородством, ни умом: «много есть, да лишних нет»; «дитя худенько, а отцу-матери миленько». Но особенно много говорят пословицы о нежной материнской любви; сердце матери постоянно болит о детях, ее мысли и заботы всегда о них, несмотря на их полную беспечность, которая любящему материнскому сердцу представляется недостатком любви: «матернее сердце в детках, а детское в камне»; «детки про щепки, а матка про детки»; «матка по дочке плачет, а дочка по доске скачет». Любовью сдерживается и гнев матери; она не бывает жестока к своим детям и действует на них больше угрозой, чем наказанием: «материи побои не болят»; «родная мать и высоко замахивается, да не больно бьет». Зато заботы ее о детях не знают меры: она холит и нежит их, наряжает и сама не налюбуется ими. В старинной «Повести о Горе-Злосчастьи» (XVII в.) молодец поет такую «хорошую напевочку»:

          «Беспечальна мати меня породила,
          Гребешком кудерцы расчесывала,
          Драгими порты меня одевала,
          И отшед под ручку посмотрила:
          – Хорошо ли мое чадо в драгих портах?
          А в драгих портах чаду и цены нет!»
          Не знает также пределов и горе матери, когда она теряет детей своих; оно неизмеримо больше горя жены, потерявшей своего мужа, и сестры, потерявшей брата; у тех еще будет утеха в жизни, а для матери дети – все: «молода жена плачет до росы утренней, сестрица до золота кольца, мать до веку»; «мать плачет (по детищу) не над горсточкой, а над пригоршней». И для взрослых «нет такого дружка, как родная матушка»; «жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матери». Она же – «днем денна печальница, в ночь ночная богомольница», потерю которой горько оплакивают дети:
          «Как не стало у бедных
          Родителя, матушки,
          Как денной нашей заступушки,
          Ночной да богомольницы».
          Естественно, что молитве такой любвеобильной богомольницы придается очень большое значение: «материнская молитва со дна моря вынимает». Такое же значение придается и благословению матери, равно как и благословению отца: «родительское благословение на воде не тонет, на огне не горит»; напротив того, проклятие их гибельно для детей, а проклятие матери – в особенности: «отцовская клятва сушит, а материна коренит». И не только проклятие, страшно даже неблагословение родительское. Дети во всем должны слушаться своих родителей, делать только то, что они велят, и ни в каком случае не отваживаться на такое дело, которое они не благословляют. В этом отношении замечательна уже упомянутая нами «Повесть о Горе-Злосчастьи», которая вся построена на мысли об обязанности детей повиноваться своим родителям. Герой этой повести, добрый молодец, является непослушным сыном. «Своевольно вышел он из своей семьи и сколько ни скитался по чужой стороне, не нашел семейного покоя, не завелся семьею вновь, не свил себе гнездышка». «Не покорился молодец отцу с матерью и за то должен был поклониться и покориться нечистому Горю-Злосчастью», которое беспощадно преследует его и насылает на него всевозможные беды.
          Ту же нравственную мысль выражают старинные пословицы, например: «кто не слушает отца да матери, тот станет слушать телячьи кожи», т.е. плети, кнута; «не слушавши родителя, послушаешь палача». Именно таким палачом выведено Горе-Злосчастье, которое бессемейному бобылю навязалось на шею и как бы в насмешку над неудачной его попыткой обзавестись женою и домком сулит ему свою собственную семью с родственниками гладкими, умильными.
          Само Горе-Злосчастье так говорит молодцу:
          «Спамятуй, молодец, житие свое первое:
          И как отец тебе говорил,
          И как тебе мати наказывала,
          О чем тогда ты их не послушал?
          Не захотел ты им покоритися,
          Постыдился им поклонитися,
          А хотел ты жить, как тебе любо есть!
          А кто родителей своих на добро учения не слушает,
          Того выучу я, Горе-злосчастное!
          Не к любому он учнет упадывать,
          И учнет он недругу покорятися»!
          Добрые люди, которые ласково приняли доброго молодца на своем пиру, делают ему такое наставление:
          «А что еси ты, доброй молодец,
          Ты поди на свою сторону,
          К любимым честным своим родителям,
          К отцу своему и к матери любимой,
          Простися ты с своими родители,
          С отцом и матерью,
          Возьми от них благословение родительское»!
          Горе-Злосчастье грозит непочитающим родителей тем, что оно само выучит их; а практическая мудрость пословиц дает и более реальное побуждение к уважению родителей: «корми деда на печи: и сам будешь там»; «дети отца бьют, на себя запас пасут».
          Богатырский эпос представляет нам много примеров послушания родителям и уважения к родительскому благословению. В этом отношении интересны былины о Василии Буслаеве, которого девка-чернавка по материнскому приказанию берет за белы руки и сажает в погреб в самый разгар его драки с мужиками новгородскими. Илья Муромец просит родительского благословения перед выездом, как и Василий Буслаев перед отправлением в Иерусалим. Добрыня, равно как и Дюк Степанович, на поезде просит у матери «прощеньице с благословеньицем на тые на веки нерушимые». Мало того, мать является руководительницей своего сына. Так, мать Дюка Степановича рассказывает ему про путь ко славному городу Киеву и предостерегает его от опасностей на этом пути; не велит ему хвастать на пиру у князя Владимира «животинками сиротскими, отцовскою золотой казной бессчетною». Мать Василия Буслаевича советует сыну «прибирать себе дружину хоробрую, чтобы никто его в Новеграде не обидел».
          Немало подобных примеров представляет нам также история. Любопытны в этом отношении завещания русских князей. Дмитрий Донской приказывает детей своих княгине: «а вы, дети мои, говорит он, живите за одно, а матери своей слушайтесь во всем; если кто из сыновей моих умрет, то княгиня моя поделит его уделом остальных сыновей моих: кому что даст, то тому и есть, а дети мои из ее воли не выйдут... А который сын мой не станет слушаться своей матери, на том не будет моего благословения». Договор великого князя Василия Дмитриевича с братьями начинается так: «По слову и благословению матери нашей Авдотьи». В договор свой с братом Юрием Василий вносит следующее условие: «А матерь свою нам держать в матерстве и чести». Сыну своему Василий Дмитриевич наказывает держать свою мать «в чести и матерстве, как Бог рекл»; в другом завещании обязывает сына почитать мать точно так же, как почитать отца. Князь Владимир Андреевич Серпуховский дает своей жене право судить окончательно споры между сыновьями, приказывает последним чтить и слушаться матери. То же самое приказывает сыновьям и Василий Темный.
          Когда дитя вырастает и становится взрослым человеком, когда такой человек начинает сам о себе заботиться, то, естественно, он приобретает себе некоторую самостоятельность, которая чем дальше, тем больше увеличивается: «сын – мой, а ум у него – свой». Эту самостоятельность взрослых детей пословица выражает в такой несколько грубой форме: «детки возмужают, батьку испугают»; «сын запоет и отец не уймет». Поэзия былин представляет нам подобные случаи. Мать Василия Буслаевича не велит ему идти к князьям на почестей пир; но он не может сдержать порывов своей богатырской силы и не слушает запрещения матери. Дюк Степанович также против воли матери уезжает в Киев. Замечательный пример такой борьбы рвущихся на волю молодых сил с долгом повиновения родительской воле представляет нам наш исторический богатырь Петр Великий. Перебравшись из тесной Яузы реки на Переяславское озеро, он весь предался своим кораблям. «Мать зовет его из Переяславля в Москву на панихиды по брате Феодоре, он отвечает: «быть готов, только гей, гей, дело есть»; голова занята одним, об одном твердил он матери: «о судах паки подтверждаю, что зело хороши все». 1 мая (1692) был спущен на озеро первый корабль; в июле весь двор отправился в Переяславль и пробыл там до сентября: царица Наталья, не имея возможности удержать сына в Москве, должна была сама отправляться на место его любимых потех.
          Но матери трудно было следовать за богатырем, который рвался на более широкую воду, «охоте его равную». Переяславское озеро стало ему тесно; он посмотрел Кубенское – то было мелко. Неодолимая сила тянула его к морю. К матери за благословением – не пускает; наконец, «видя великое желание и неотменную охоту», пустила поневоле, взявши обещание не ходить самому по морю, а только посмотреть корабли. В июле 1693 года с большою свиною царь отправился на север к Архангельску. Как только завидел море, обещание, данное матери, было забыто: поплыл провожать иностранные корабли. А мать шлет письмо за письмом, пишет о возвращении: «О том, свет мой, радость моя, сокрушаюсь, что тебя, света моего, не вижу. Писала я к тебе, к надежде своей, как мне тебя, радость свою, ожидать: и ты, свет мой, опечалил меня, что о том не отписал. Прошу у тебя, света моего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам, не мешкав. Ей, свет мой, несносная мне печаль, что ты, радость, в дальнем таком пути. Буди над тобою, свет мой, милость Божия, и вручаю тебя, радость свою, общей нашей надежде Пресвятой Богородице: она тебя, надежда наша, да сохранит».
          «И ныне подлинно отписать не могу (о своем приезде), для того что дожидаюсь кораблей, отвечает Петр: а как они будут, о том никто не ведает, а ожидают вскоре; а как они будут, и я, искупя что надобет, поеду тотчас день и ночь. Да о едином милости прошу: чего для изволишь печалиться обо мне? Изволила ты писать, что предала меня в паству матери Божией; такого пастыря имеючи, почто печаловать? Тоя бо молитвами и предстательством не точию я един, но и мир сохраняет Господь. За сим благословения прошу – недостойный Петрушка».
          Петр пишет, что был на море – обещание не сдержано. Новая причина матери беспокоиться, торопит сына, чтоб возвратился: «Сотвори, свет мой, надо мною милость, приезжай к нам, батюшка мой, не замешкав. Ей, ей, свет мой! велика мне печаль, что тебя, света моего – радости, не вижу. Писал ты, радость моя, ко мне, что хочешь всех кораблей дожидаться: и ты, свет мой, видел, которые прежде пришли – чего тебе, радость моя, тех дожидаться? Не презри, батюшка мой свет, сего прошения. Писал ты, радость моя, ко мне, что был на море: и ты, свет мой, обещался мне, что было не ходить».
          Достигнув зрелого возраста, сын сам становится кормильцем отца и матери: «корми сына до поры: придет пора – сын тебя покормит». Он – «на старость печальник, на покон души поминыцик». Но он полезен уже и в малых летах: «свой бороноволок дороже чужого работника»; полезен даже при своей неумелости и неопытности: «свой дурак дороже чужого умника». А если он и дело знает, и трудолюбив, и нравом хорош, словом – если он «добрый сын», он «всему свету завидище». Но особенно он дорог тем, что он свой, он поддержит отцовский дом и будет кормить отца – мать в старости. В этом отношении он имеет большое преимущество перед дочерью: «дочь – чужое сокровище: холь да корми, учи да стереги, да в люди отдай»; «сын – домашний гость, а дочь в люди пойдет»; «сына корми – себе пригодится, дочь корми – людям снадобится». Песня так выражает это значение сына в семействе:
          «Уж как сын-то у меня хозяин в дому.
          Уж как дочь у меня гостинка в дому».
          Мать горько оплакивает потерю своего кормильца-сына, без которого она стала горькою, обиженной сиротой, нищею, без всякой защиты от злых людей:
          «После своего сердечного нонь дитятка
          Мне в опорченках победной находитися,
          Буде по миру горюше набродитися;
          По подоконью победной настоятися,
          Меж дворами мне обидной столыпатися»
          (Т.е. шататься, бродить (Прим. авт.).
          Подобным образом горюет по отъезде сына и мать Добрыни Никитича, честна вдова Офимья Александровна:
          «Закатилося краевое солнышко за лесушки за темные,
          За моря, за озера широкие:
          Уехало чадо мое милое, чаделко любимое,
          Молодой Добрынюшка Никитинич!»
          Здесь, впрочем, причина горя несколько иная: мать оплакивает Добрыню не как кормильца, а как своего защитника. Когда Добрыня после двенадцатилетнего отсутствия приезжает домой и входит в палаты бездокладочно, не узнавшая его мать так выговаривает ему за это:
          «Ай же ты, детина приезжая!
          Едешь ты ко двору богатырскому,
          Ко терему ко вдовиному,
          А не спрашиваешь ты у дверей двереничков,
          У ворот заворотничков,
          Идешь в палаты безобсылочно, бездокладочно:
          Как быв был Добрынюшка Никитинич,
          Так не дошло бы тебе насмехатися»..,
          потому что
          «Отрубил бы он тебе буйну голову
          За твои поступки неумильные».
          И сам Добрыня смотрит на себя как на защитника своей матери, и эту свою обязанность ставит выше привязанности к своей молодой жене Настасье Никуличне. Когда Алеша Попович просит у него прощения за свое намерение ж

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)