Поиск   Шрифт   Реклама [x]   @  

Психология / Семейная психология / Андреева


Истоки брака и семьи

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)

          Гипотеза о стаде обезьян с доминированием, ограниченным инбридингом (Инбридинг – близкородственное скрещивание) и тенденцией к матрилинейности (Матрилинейность – определение происхождения по линии матери) и экзогамии, как о предшественнике первобытного человеческого стада (праобщины), а затем и материнского рода представляется нам наиболее вероятной при современном уровне знаний...

          Подчеркивая наличие определенной преемственности между формами организации и рассудочной деятельности некоторых высших животных и человека, мы не можем согласиться с теми из западных исследователей, которые полагают, будто разница между животным и человеком носит лишь количественный характер и «сложность, а не само наличие определенных характеристик специфично для человека».
          Дж. Симпсон и его единомышленники пишут: если человек делает и использует орудия, то и у некоторых животных (шимпанзе) есть зачатки изготовления орудий. Человек осознает себя и размышляет о прошлом и будущем, о рождении и смерти, однако зачатки самосознания обнаружены у шимпанзе и горилл, а данные о большом объеме памяти и целенаправленной деятельности многих животных свидетельствуют о наличии у них зародышей ориентации в прошлом и будущем. Люди строят жилища, плотины и роют каналы; бобры также создают подобные сооружения, и вопрос о том, есть ли у животных культура, – это лишь вопрос дефиниции и т.д.
          В таких гипотезах совершенно теряются качественные отличия человека от остального животного мира нашей планеты. Происходит это потому, что не принимается во внимание то, что количественные изменения могут переходить и действительно перешли в качественные, обусловившие перерыв постепенности, скачок от животного к человеку и принципиальное различие проявлений их деятельности.
          Имеющийся фактический материал подтверждает точку зрения П.И. Борисковского, согласно которой, начиная с пачки I Олдувая (Олдувай – ущелье в Танзании, где с 1959 г. кенийские ученые Л. Лики и М. Лики проводили раскопки стоянок древнейших двуногих приматов (возраст свыше 2 млн лет) (т.е. для существ типа Homo habilis [Homo habilis (лат.) – человек умелый, предок человека разумного (Homo sapiens)] охота – ведущая форма хозяйства.
          Охота на крупных животных (видимо, олдувайцы ее практиковали, хотя, может быть, и сочетали с поеданием мертвечины) требовала объединенных усилий целой группы охотников. Такие формы охоты, как загон, были бы невозможны без разделения функций между охотниками, без достаточно четкой координации усилий. Как справедливо замечают Ш. Уошберн и К. Ланкастер, трудно представить, как можно было убить динотерия без хорошо координированных совместных действий группы мужчин. С.А. Семенов предполагает, что согласованность действий участников охоты носила у Homo habilis главным образом инстинктивный характер, как и у стайных хищников. Даже если это так, то охота все-таки была мощным и, на наш взгляд, ведущим фактором в формировании первобытного коллектива, «первой формой кооперации» труда.

          Сплочению первобытного человеческого объединения, возникновению и развитию коллективизма способствовал не только процесс охоты, но и совместное потребление добычи, совершавшееся, видимо, как на это указывает архиологический материал олдувайской эпохи, не на месте смерти животного, а на жилых стоянках. Отсюда следует, что, видимо, мясо получали и те, кто не участвовал в охоте, а оставался на стоянке: женщины, дети, больные, инвалиды. Индивидуальной охоты в Олдувае, по-видимому, не было из-за низкой технической вооруженности древнейших охотников.
          В отличие от охоты собирательство, как бы велика ни была его роль в балансе питания, носило лишь индивидуальный характер и поэтому не могло стать таким важным фактором в процессе гоминизации и возникновения общества, как охота.
          Думается, что переход от сообществ обезьян к человеческим коллективам был результатом длительного развития.
          Как пишет П.И. Борисковский. «в рамках старого качества длительно и сложно вызревают элементы нового. Переход от стада обезьян к человеческому обществу нельзя представлять схематически, упрощенно. Это был сложный диалектический процесс. В стадах обезьян постепенно зарождались отдельные элементы человеческого общества. А с другой стороны, у древнейших людей, архантропов, еще долгое время переживали отдельные элементы, характерные не для людей, а для обезьян». Мы вполне согласны с этим утверждением исследователя, как и с другим: «С появлением творцов олдувайской техники начинается история человеческого общества, первый этап первобытнообщинной общественно-экономической формации – эпоха первобытного стада»...
          В последние годы стало очевидным, что искусство домостроения у человека не ограничивается средним и верхним палеолитом, а уходит дальше в глубь тысячелетий. Остатки древнейшего известного жилища найдены Л. Лики в местонахождении ДК I в Олдувае. Они датируются радиоизотопным методом 1,75 миллиона лет и синхронны Homo habilis. Здесь же обнаружена индустрия галечного типа. Основание жилища представляло кольцеообразную вымостку из нескольких сотен кусков лавы. Самая высокая часть каменного ограждения достигала 30 см в высоту. Размеры жилища в плане составляли 4х4,6 м. М. Лики предполагает по аналогии с известными жилищами охотников и собирателей Африки, что эти куски лавы могли быть опорой для шестов, образовывавших каркас жилища, крытого шкурами животных...
          И.Г. Шовкопляс считает, что «все палеолитические жилища, от ранних до самых поздних, были небольшими по размерам», которые определялись существованием в течение всего палеолитического периода небольших отдельных групп их обитателей. Этот вывод также кажется слишком категоричным и не согласующимся, например, с данными А. Люмлея о размерах открытой им в Лазарете ашельской хижины. Думается, что даже в нижнем палеолите, в т.ч. и в ашеле, жилища могли быть различными по размеру и вмещали не одну биологическую пару с детьми, а целую, хотя, скорее всего, и небольшую по численности группу мужчин и женщин с детьми...
          Мы считаем, что Ф. Бурдье прав, утверждая, что жизнь в больших общинных жилищах требовала регламентации половых отношений у людей мустьерской эпохи: запрета инцеста (Инцест – половая связь между ближайшими родственниками), фиксации перехода из одной возрастной категории в другую. В равной мере были необходимы какие-то нормы распределения запасов пищи в течение долгой зимы, формы управления и т.д. Во главе такой общины мог стоять неформальный лидер. Без этого, по мнению Ф. Бурдье, совместная жизнь многих людей в жилище была бы невозможна...
          А.Н. Рогачев считает, что, став еще в мустьерское время постоянным и обязательным элементом культуры, жилище «ограничило действие биологического закона единства организма и среды в отношении человека» и тем самым «задолго до появления неоантропа и верхнепалеолитической культуры совершился новый, третий после изготовления каменных орудий и добывания огня решающий шаг выделения людей из мира животных».
          При этом «поселения и жилища с самого своего возникновения являлись главными центрами производственной, домашнехозяйственной, общественной и духовной жизни и во всех этих качествах сыграли исключительную роль в формировании и укреплении общественной сущности людей. Общественные отношения возникающих людей, познавших огонь и начавших жить в жилищах, не могли быть стадными, они выступали в своей первоначальной, первобытной, элементарной естественной форме семейно-родовых отношений, проще говоря, в осознаваемой родственной связи коллектива». В другой работе А.Н. Рогачев высказывает убеждение, что к началу мустье стадо исчезло полностью...
          Иную позицию занимает А.А. Формозов. С одной стороны, он обращает внимание на то, что остатки мустьерских и ашельских жилищ «находят близкую аналогию в жилищах эпохи верхнего палеолита на Десне (Мезин) и Дону (Аносовка)». С другой стороны, А.А. Формозов решительно выступает против сделанного на основе этой аналогии А.Н. Рогачевым, А.П. Чернышом и некоторыми другими исследователями вывода о существовании у людей нижнего палеолита (в том числе у неандертальцев) родовой общины. А.А. Формозов считает, что для подобного вывода нет оснований, так как гнезда и жилища животных тоже весьма сложны.
          Нам подобный аргумент убедительным не кажется. По существу, А.А. Формозов приравнивает ашельские и мустьерские жилища к гнездам и жилищам животных. Ведь тогда можно отрицать и наличие родовой общины в верхнем палеолите, так как жилища мустье и верхнего палеолита, по замечанию А.А. Формозова, «близкоаналогичны»...
          С.Н. Бибиков обращает внимание на то, что в неандертальских погребениях в скальных убежищах Европы половой и количественный состав захоронений может быть выражен пропорцией: 20 детей: 9 женщин: 3 мужчин или 20:8:4. Если учесть, что в ту эпоху детская смертность была очень высока, то понятно преобладание в захоронениях детей. Соотношение женщин и мужчин в захоронениях явно не соответствует тому, которое существовало в общинах неандертальцев. С.Н. Бибиков считает, что можно говорить о тенденции предпочтительного захоронения женщин и детей внутри жилища. Судя по подсчетам Ф. Борда, тенденция преимущественного погребения женщин в скальных убежищах сохранялась и в позднем палеолите.
          С.Н. Бибиков высказывает предположение, что традиция захоронения женщин на месте жилья отражает существование в среде палеоантропов матрилокальных (Матрилокальность – проживание детей с матерью) и матрилинейных правопорядков и родовой экзогамии.
          Женщины и дети в соответствии с этими нормами погребались в той среде, к которой они принадлежали со дня рождения. (Мужчины принадлежали к чужеродной половине общины.) Развивая мысль С.Н. Бибикова, можно предположить, что трупы мужчин было сложно доставлять в общины, из которых они происходили. Поэтому их погребали за пределами жилищ, а то и вовсе не хоронили. Однако мужских захоронений могло быть мало и потому, что мужчины часто погибали на охоте, вне жилища. Преобладание женщин в захоронениях в жилищах в этом случае лишь результат различия в преобладающих причинах смертности у мужчин и женщин и не помогает в решении вопроса о наличии или отсутствии у неандертальцев, равным образом как и людей верхнего палеолита, матрилинейности, матрилокальности и экзогамии.
          Итак, многие данные подтверждают высказанную еще в середине 50-х годов точку зрения А.П. Окладникова о том, что зачатки материнской родовой общины возникают в мустье и окончательно оформляются в верхнем палеолите. А.П. Окладников писал: «Прямыми указаниями на оформление материнского рода в это время являются, с одной стороны, общинные жилища, а с другой – широко распространенные изображения женщин, в которых можно видеть образы женщин-родона-чальниц, известных, по данным фольклора, например, у эскимосов и алеутов»...
          Какими же могли быть отношения в общинах людей нижнего палеолита?
          Вероятно, прав Б. Кемпбелл, утверждающий, что в зоне с умеренным климатом (Европа, Северный Китай) холодная зима потребовала от ашельцев дальнейшего развития социального поведения. В частности, было необходимо половое разделение труда: мужчины охотились, а женщины заботились о детях, собирали растительную пищу, заготовляли топливо. Разделение труда и обособление полов увеличили необходимость передачи абстрактных идей при помощи языка, а пребывание группы в пещерных жилищах, возможно, послужило толчком к запрету эмоциональных проявлений. Видимо, автор имел в виду не запрет, а обуздание эмоций. Подобное развитие происходило в ашеле и в зонах с жарким климатом, но, возможно, более медленно.
          Весьма сложным и дискуссионным является вопрос о характере брачнорегулирующих отношений в коллективах ранних гоминид. Утверждение Г.П. Григорьева (его разделяют также некоторые другие археологи), что общины состояли из семей, не опирается на какие-либо, хотя бы косвенные, данные о жизни архантропов, а есть лишь результат прямой и вряд ли правомерной экстраполяции наших знаний об обществах современных охотников и собирателей на формирующееся общество архантропов.
          В то же время, на наш взгляд, не может считаться окончательным и единственным ответом на поставленный вопрос детально разработанная логичная и хорошо известная специалистам по истории первобытного общества гипотеза Ю.И. Семенова о постепенном вытеснении половых отношений из жизни коллективов на протяжении нижнего палеолита с переходом от промискуитета к групповому браку, для того чтобы устранить вредное для производственной деятельности и ставившее под угрозу целостность первобытного стада соперничество из-за женщин. В последнее время все больше подвергаются сомнению исходные посылки этой гипотезы о всевластии зоологического индивидуализма у животных предков человека.
          Для решения поставленного вопроса интересны общие соображения, высказанные Э. Каспари. Исследователь полагает, что у нас нет определенных данных о типе половых отношений у древних людей и, может быть, даже вообще не существует ответа на этот вопрос. Он считает, что в принципе были открыты три возможности:
          1) моногамия, когда каждый мужчина участвовал в детопроизводстве с одной определенной женщиной;
          2) полигамия, когда один или несколько мужчин принимали участие в воспроизводстве потомства, а остальные мужчины в этом участия не принимали, а в охоте участвовали;
          3) промискуитет, без установления постоянных связей между мужчинами и женщинами.
          Э. Каспари обращает внимание на то, что лишь в случае реализации второго и третьего, но не первого варианта мог осуществляться половой отбор. На наш взгляд, Э. Каспари здесь не вполне точен. При образовании брачных пар первый вариант давал некоторую, хотя и меньшую, чем при втором и третьем вариантах, возможность для полового отбора. Если исходить из предположения, что половой отбор сыграл определенную роль в эволюции человека, то нам кажется логичным признать, хотя Э. Каспари и не фиксирует на этом внимание, что система гаремов или промискуитет обеспечивали более благоприятные возможности для эволюционного развития формирующихся гоминид, чем парные брачные системы.
          Это обстоятельство может рассматриваться как дополнительный аргумент против тезиса многих западных и некоторых советских исследователей об установлении длительных парных брачных связей уже на заре гоминизации, так как это будто бы уменьшало или устраняло конфликты из-за женщин и создавало спокойную обстановку для воспитания детей. Нам кажется, что в процессе возникновения брачнорегулирующей организации могли в некоторых популяциях появляться и устойчивые парные союзы мужчин и женщин, но они не способствовали эволюционному развитию и должны были элиминироваться (Элиминироваться – устраняться, исключаться) в процессе межгруппового отбора.
          Мы уже приводили некоторые аргументы в пользу того, что существование системы гаремов у прегоминид и древнейших гоминид маловероятно. Идеи, сформулированные Э. Каспари, усиливают позицию противников существования постоянных связей между мужчиной и одной или несколькими женщинами в коллективах ранних гоминид. Нам кажется, что мнение Ю.И. Семенова об отсутствии семьи в нижнем палеолите и о групповой регуляции половых отношений в коллективах ранних гоминид с большей долей вероятности отражает реально существовавшую картину, чем противоположная точка зрения на этот вопрос Г.П. Григорьева. Разделяя во многом точку зрения Ю.И. Семенова на динамику сложения брачнорегулирую-щей системы на протяжении нижнего палеолита, мы ... не разделяем его взглядов на причины указанного процесса.
          Конечно, мы не можем утверждать, что в ашельских и мустьерских жилищах и селениях жили именно локально-экзогамные, т.е. по существу, предродовые, общины. Однако в пользу этого предположения говорит все, что известно о значении экзогамии для становления человека современного типа и его общества. Как справедливо писал Р. Фоке, имея в виду первобытное общество, экзогамия, предписывающая искать половых партнеров вне своей социальной общности, лежит в основе всякой человеческой социальной организации.
          В советской и зарубежной литературе существуют различные гипотезы о причинах, этапах и механизме возникновения экзогамии.
          По мнению многих исследователей, главной причиной, тормозившей развитие социальных норм у наших нижнепалеолитических предков, был зоологический индивидуализм, особенно проявлявшийся в безудержной игре половых инстинктов и столкновениях из-за женщин в условиях господства в стаде промискуитета.
          Так, А.М. Золотарев писал, что экзогамия возникла как средство подчинения половых инстинктов социальным нормам поведения. Она явилась «уздой, наложенной обществом на индивида, первым средством воспитания человеческого в человеке. Первобытное стадо, разделившись на два экзогамных рода, воздвигло первую социальную преграду для половых влечений... Каждый из двух первоначальных родов, на которые разделилось стадо, стал «замиренной средой», т.е. коллективом, внутри которого были уничтожены браки, возникли чувство обязательной взаимопомощи и представления о родстве».
          А.М. Золотарев подчеркивал, что последние «не выражают физиологического родства. Это социальные понятия, выражающие единство данной группы, единство производства. Прогрессивное значение идеи родства и тесно связанной с ней идеи непристойности браков между близкими родственниками чрезвычайно велико. Идеи эти, облекаемые обычно в тотемическую форму, представляют собой первую попытку осознания единства человеческой группы, единства родовой общины. Они укрепляют социальные связи внутри общины, цементируют ее моральное единство, обеспечивают мир внутри ее, учат взаимопомощи и взаимной защите, содействуют подчинению личных интересов интересам общественным».
          По мнению М. Салинза, секс был важной организующей силой дочеловеческого стада приматов. В то же время он приводил к вредной для стада борьбе между самцами: «Возникающее человеческое общество, ведущее экономическую борьбу с природой, не могло позволить себе роскошь социальной борьбы. Основой существования должна была стать кооперация, а не конкуренция. Поэтому культура поставила сексуальность приматов под контроль. Более того, секс был подчинен таким регулирующим его нормам, как запрет инцеста, который эффективно поставил секс на службу родственным отношениям сотрудничества. Среди дочеловеческих приматов секс организовал общество; теперь, как выразительно свидетельствуют обычаи охотников и собирателей, общество должно было организовать половые отношения в интересах экономической адаптации коллектива».
          Ю.И. Семенов создал стройную гипотезу возникновения экзогамного рода в результате все большего ограничения половых отношений в стаде до их полного вывода за его пределы. Она хорошо известна специалистам, и мы не будем на ней подробно останавливаться. Обратим внимание лишь на то, что, как и С.П. Толстов, А.М. Золотарев, М. Салинз, Ю.И. Семенов исходит из положения о первоначальной неупорядоченности половых отношений в первобытном стаде и подавлении полового инстинкта как ведущем моменте обуздания зоологического индивидуализма и тем самым становления общественного бытия и сознания.
          При подобном понимании сущности процессов, происходивших в стаде, возникновение на его основе именно экзогамно-родовой, а не какой-либо территориальной организации представляется естественным и понятным, так как дуально-групповой брак двух экзогамных кровнородственных коллективов-родов наилучшим образом способствовал превращению каждого из них в замиренный в половом отношении хозяйственный коллектив.
          Существуют и другие гипотезы о происхождении экзогамии, исходящие из первоначальной неупорядоченности половых отношений. Довольно широкое распространение имели и имеют гипотезы, объясняющие возникновение экзогамии осознанным или неосознанным стремлением избежать кровосмешения и его отрицательных последствий... Некоторые авторы полагали, что экзогамия обязана своим возникновением естественному отбору, в результате которого потомство людей, не практиковавших близкородственные браки, выгодно отличалось от потомства тех, кто вступал в брак в своем коллективе.
          Гипотезы, согласно которым стремление избежать вредных последствий кровосмешения было причиной экзогамии, долгое время казались устаревшими, так как лежавшая в основе их идея о непременном ухудшении физического типа в результате близкородственного скрещивания считалась ошибочной. Однако в последние десятилетия в связи с развитием генетики стало преобладать мнение, что близкородственное скрещивание ведет к закреплению и накоплению летальных и сублетальных генов (Летальные и сублетальные гены – гены, ослабляющие жизнеспособность организмов, ведущие к их вырождению и смерти) в большей степени, чем благоприятных. Опыты показали, что у быстро размножающихся животных, например крыс, естественный отбор, ликвидируя носителей летальных генов, не приводит к вымиранию популяций. Напротив, у медленно размножающихся млекопитающих, например у человекообразных обезьян, а также у человека темпы смертности носителей летальных и сублетальных генов могут превысить темпы размножения. В результате небольшая популяция может вымереть...
          Соображения генетиков о вредности для потомства близкородственных браков или внебрачных связей родителей полностью подтверждаются результатами изучения М. Адамсом и Дж. Нилом потомства от связей отец-дочь, брат-сестра. Из 18 детей от таких родителей к шестимесячному возрасту б умерли или обнаружили серьезные физические или психические дефекты, а из 18 контрольных детей только у одного выявились к тому же возрасту серьезные физические нарушения. Нередко ссылаются на историю царской династии в древнем Египте, где браки заключались между братьями и сестрами. Однако не учитывается то обстоятельство, что подобный порядок, за немногими исключениями, существовал формально, а не фактически. В основном в брак вступали дети царя от разных жен.
          По утверждению Э. Каспари, все человеческие общества сходны в том, что они избегают как чрезмерно близкородственного скрещивания, так и строгой экзогамии, так как последняя препятствует эффективному функционированию социальной организации. И в этом, видимо, есть доля истины. Ю.В. Бромлей убедительно показал, что определенный уровень эндогамии необходим как важное условие сохранения («стабилизатор») этносов любого уровня.

          Мы хотим присоединиться к мысли Э. Каспари, что существующие у человека формы половых отношений возникли по социальным причинам, но биологические следствия этих форм делают одни популяции более успешными в создании жизнеспособного потомства, чем другие.
          Не только Э. Каспари придерживается подобной точки зрения. Так, авторы одного из новых зарубежных исследований о происхождении экзогамии приходят к выводу, что хотя первобытный человек и не мог осознать вредных последствий кровосмешения, однако фактически эти последствия сыграли важную роль в установлении запрета половых отношений в коллективе. Таким образом, эти ученые следуют за Ф. Энгельсом в оценке роли естественного отбора в происхождении экзогамии. Осознаваемой же причиной экзогамии, по их мнению, была необходимость упорядочить половые отношения для установления мира в коллективе. Сделать это можно было, или регламентировав половые отношения внутри коллектива, или вынося их за его пределы. Первое помогает поддерживать мир в коллективе, но не решает генетическую проблему. Второе – решает эти проблемы одновременно. Нам думается, что в изложенных взглядах есть рациональное зерно.
          Если генетики правы, что кровосмешение может привести или к вымиранию небольшой популяции, или, по крайней мере, к физической деградации ее членов, то роль этого фактора в отношении экзогамии могла быть значительной, хотя и не осознанной. По-видимому, если первобытное человеческое объединение было сначала замкнутым, то только коллективы, прекратившие половые отношения между своими членами, могли выжить. Те, кто пытался установить мир в объединении путем регуляции половых связей внутри его, или вымирали, или численность их настолько сокращалась, что им приходилось присоединяться к более крупным коллективам.
          Имеются определенные этнографические данные, свидетельствующие о наследовании человеком от своих животных предков биологических механизмов, затрудняющих не только близкородственные скрещивания, но фактически и половые связи между теми, кто родился, рос и воспитывался вместе.
          По-видимому, в какой-то мере прав Э. Вестермарк, утверждая, что для природы совместная жизнь в раннем детстве служит достаточным указанием на кровное родство. Э. Вестермарк верил, что родственные браки для вида вредны. Ужас перед инцестом он объясняет не тем, что ранние люди осознавали вред близкородственных браков, а тем, что действовал закон естественного отбора. Было время, когда браки между близкими родственниками не запрещались. Однако те, кто не практиковал родственных браков, выжили, другие же, вступая в такие браки, деградировали и вымерли. Так развился инстинкт, препятствующий вредным союзам. Он выступал в виде отвращения к союзам с теми, с кем живешь, т. е. прежде всего с кровными родственниками. Конкретизируя эту мысль, Э. Вестермарк писал: «...нет никакого врожденного отвращения к браку с близкими родственниками. Но я считаю, что есть врожденное отвращение к половым связям между лицами, живущими в тесной близости с ранней юности. Так как такие лица в большинстве находятся в родстве, то это чувство выражается главным образом в страхе вступать в половую связь с близким родственником».

          Этнографические данные, по его мнению, свидетельствуют о том, что запрет инцеста определяется в первую очередь не степенью кровного родства, а совместным проживанием. Э. Вестермарк ссылается, в частности, на Г. Эгеде и Д. Кранца, согласно которым у гренландцев осуждается брак между парнем и девушкой, которые не состоят в родстве, но росли в одной семье. Результаты современных исследований в разных районах земного шара подтверждают предположения Э. Вестермарка.
          На Северном Тайване существуют две традиционные формы патрилокального брака: в одном случае брак заключается между людьми, достигшими половой зрелости, в другом – обручают детей, после чего невесту берут в семью мужа, и фактически до совершеннолетия будущие муж и жена воспитываются как брат и сестра. Принятая в семью девочка называет своего будущего мужа старшим братом, так как он обычно старше, а мальчик обращается к будущей жене по имени, так же как и к родной младшей сестре.
          Исследование этих двух форм брака А. Уолфом показало, что при детском обручении и совместном проживании будущих супругов брак значительно менее прочен. Здесь нередки ссоры, измены, отсутствие интереса друг к другу. Мужья пользуются услугами проституток, жалуются на скуку. В таких семьях меньшая детность. Браки часто кончаются разводами.
          Отсутствие полового интереса друг к другу у тех, кто рос и воспитывался вместе, но не связан родственными узами, показали и исследования в различных кибуцах (Кибуцы – сельскохозяйственные кооперативы, в которых поощряются начала коллективизма) Израиля, проводившиеся независимо друг от друга.
          Воспитание подрастающего поколения в кибуцах носит не семейный, а общинный характер. При этом не только дети, но и подростки разделены на группы не по полу, а только по возрасту, т.е. у мальчиков и девочек, юношей и девушек общие спальни, общий душ. До двенадцати лет, т.е. до полового созревания, эта система совместного воспитания не вызывает никаких затруднений. Примерно с двенадцати лет девочки стараются не купаться в душе вместе с мальчиками, не показываться перед ними обнаженными. Между мальчиками и девочками возникает антагонизм, в тот же период у девочек обычно пробуждается интерес к мальчикам из других групп. Став взрослыми, юноши и девушки, выросшие в одном коллективе, не вступают в браки или половые связи в своем коллективе (хотя юридически это не запрещено). По их словам, они ощущают себя братьями и сестрами, потому что у них, как и у кровных родственников, отсутствует половой интерес друг к другу.
          Причины такого явления у тех, кто с раннего детства рос вместе, пока неясны. А. Уолф считает, если близкое общение в детстве уничтожает у юношей и девушек половое влечение, то обществу не надо было специально запрещать инцесты. Оно просто «узаконило» уже существовавшее положение. Если это так, то, по мнению А. Уолфа, не стоит искать биологические или социальные причины возникновения инцеста.
          Хотелось бы при этом обратить внимание читателя на то, что отсутствие половых связей между людьми, выросшими в одном коллективе, если следовать точке зрения А. Уолфа, автоматически приводит к экзогамии, будь то большая семья, локальная группа или род.
          Как уже отмечалось выше, древнейшие человеческие коллективы были, по-видимому, по размерам невелики. В среднем в каждом из них насчитывалось 25-30 человек. В связи с неразвитостью малой семьи и все проникавшим первобытным коллективизмом воспитание детей, вероятно, носило общественный характер. Во многом оно было таким и у наиболее отсталых этнографических групп тропической Америки и Австралии. Есть основания предполагать, что те дети, которые родились в одном коллективе и росли вместе, так же не проявляли полового тяготения друг к другу, как единоутробные братья и сестры, связи между которыми... очень ограниченны даже у обезьян. Видимо, в праобщинах архантропов и общинах неандертальцев механизмы, затруднявшие инцест еще на биологическом уровне организации, действовали расширительно. Они предотвращали не только инцест, но и любые половые связи внутри праобщины и превращали ее в локально-экзогамный коллектив, облегчая тем самым дальнейшее развитие последнего в родовую общину уже под воздействием социальных факторов.
          Вероятно, прав Н.Н. Чебоксаров. Он писал, что «преобразование первобытного стада в первобытную общину было не просто преобразованием отдельных стад в отдельные общины; этому процессу сопутствовал процесс распада, скрещения, и уже на основе смешавшихся групп происходило формирование первобытных общин и первобытных племен». Таким образом, вероятно, в течение довольно длительного времени (может, на протяжении всего среднего и даже части верхнего палеолита) сосуществовали разные коллективы: одни пытались установить мир лишь посредством ограничения и нормирования половой жизни в своей среде, другие уже в мустье перешли от внутренних ограничении к экзогамии. Первые или распались, или вымерли, или были уничтожены, так как на них отрицательно подействовали вредные последствия инбридинга. В результате в верхнем палеолите родовая экзогамия стала универсальным институтом.
          Видимо, экзогамия возникла в связи с особенностями биологического и социального развития прегоминид и первых гоминид. Некоторые предпосылки экзогамии имеются у ближайших родственников человека в животном мире. По мере становления человеческого общества эта первоначально еще биологическая тенденция, по-видимому, подкреплялась и усиливалась целым комплексом факторов как социального, так и биологического характера... Существенным стимулом для перехода к строгой экзогамии могло стать усиление зоологического индивидуализма у палео-антропов. Последнее предположение было высказано В.П. Алексеевым.
          Те причины, которыми обычно объясняется возникновение экзогамии, были не самодовлеющими. Они подкрепляли уже существовавшую тенденцию, которая составляла часть биологического наследия, полученного гоминидами от обезьян. Мы согласны с тем общим выводом, который делает Ж. Пивето на основании анализа результатов раскопок в Лазарете. Он пишет: «Иногда думают, что заря человеческой истории – это природное состояние, в котором человек был свободен от всех социальных ограничений. Можно, напротив, задать вопрос, не является ли это природное биологическое состояние мифом и не осуществлялся ли процесс гоминизации социально, так что его основным субъектом с самого начала был не изолированный индивидуум, а группа». Для более позднего этапа сходный вывод был сделан Я.Я. Рогинским: «Есть основания предполагать, что ведущим фактором превращения палеоантропов в Homo sapiens был стихийно действовавший процесс преимущественного выживания наиболее приспособленных к высокой социальной организации индивидов». Более развитые в социальном отношении коллективы, во-первых, могли лучше разрешать противоречие «между технической вооруженностью и недостаточной устойчивостью в соотношении сил внутри коллектива», быстрее ликвидировать конфликты; во-вторых, активнее подавлять или изгонять агрессивных членов общества...
          Роль биологических предпосылок, их воздействие на процесс сложения общественных форм постепенно все уменьшались за счет возрастания значения социальных факторов. По-видимому, с появлением человека современного физического типа роль биологических предпосылок в сложении типов социальной организации и норм социального поведения сходит на нет.
          В переходную эпоху, в конце нижнего и начале верхнего палеолита, когда в разных регионах земного шара сосуществовали более сапиентные и более примитивные типы человека, сложившиеся люди – Homo sapiens – сосуществовали с различными неандерталоидными формами; в более сапиентных популяциях, вероятно, возникали родовые общины; в более примитивных продолжали бытовать дородовые локально-экзогамные или даже эндогамные общины (Эндогамия – заключение браков между членами одной определенной общественной группы (племени, общины). В последних отсутствовал такой структурообразующий элемент, как родовое ядро. Скорее всего, они были менее устойчивы, чем родовые общины. Под влиянием соседства с родовыми, а также в результате внутренних конфликтов дородовые общины постоянно изменяли свой состав, распадались или превращались в родовые коллективы...
          С завершением формирования Homo sapiens и исчезновением неандертальцев по всей ойкумене (Ойкумена – область обитания человека) завершается и сложение общинно-родового строя, единого в своих основных закономерностях, но многообразного в формах конкретного воплощения, зависящих от местных экологических и исторических условий, а во второстепенных признаках и просто от случайностей.
          Файнберг Л.А. У истоков социогенеза от стада обезьян к общине древних людей. М., 1980. С. 54-55, 82-83, 98, 104-107, 110-122, 128-129.











         


          Групповой брак
          Вместе с родом и Homo sapiens мы вступаем в общество сформировавшихся людей. Пришедший на смену первобытному стаду род был первым подлинно социальным организмом. Он представлял собой первое человеческое объединение, все особенности которого определялись потребностями развития производства. Его фундаментом б
ыли разборные отношения распределения. В нем не существовало никакой другой собственности, кроме коллективной.
          Однако на том историческом этапе нормальное функционирование производства предполагало и требовало не только существования определенной системы собственно производственных отношений, т.е. отношений собственности, распределения, но и отсутствия между членами производственного объединения полового общения. Последнее было связано с характером половых отношений в предшествовавшем роду первобытном стаде. Будучи аномными (Аномный – нарушающий обычаи, законы), они препятствовали производственной деятельности. Производство не было еще в состоянии подчинить себе эти отношения, ввести их в определенные рамки. Оно смогло лишь вытеснить их из коллектива, т.е. превратить производственное объединение в полностью агамное (Агамный – запрещающий половые отношения внутри определенной группы, рода).
          Агамия производственного коллектива была необходимым условием нормального функционирования и развития производства. Она была не чем иным, как особого рода производственным отношением. Как всякое производственное отношение, она носила объективный, материальный характер. Отражением этого объективного отношения было агамное табу (Табу – строгий запрет).
          В силу полной агамии род не мог существовать в одиночку. Возникновение рода было одновременно и образованием дуально-родовой организации (Дуально-родовая организация – постоянное взаимобрачное взаимодействие двух экзогамных родов). Оба рода, составлявшие дуальную организацию, были социальными организмами. Вполне понятно, что и связь между ними носила чисто социальный характер. Отношения между полами стали осуществляться теперь только в рамках этой социальной связи. И в позднем первобытном стаде существовало определенное регулирование половых отношений – производственные половые табу. Но носило оно чисто негативный характер. С возникновением рода негативное регулирование было дополнено позитивным. Возникла определенная социальная организция отношений между полами. Такой организацией была дуально-родовая система.
          С появлением рода и дуальной организации половые отношения перестали быть аномными, промискуитетными. Они были социально упорядочены. На смену аномии и промискуитету пришел брак, причем не между индивидами, а между их группами. Первой формой брачных отношений был групповой, дуально-родовой брак. Дуально-родовая организация была брачной организацией, брачным союзом двух родов.
          Роды, составлявшие дуальную организацию, связывали социальные отношения не по производству, а по детопроизводству. Социальные отношения по детопроизводству были столь же объективны, столь же материальны, как и производственные. Их объективность была с неизбежностью обусловлена объективностью агамии производственного коллектива. Производство не могло прямо, непосредственно упорядочить половые отношения. Оно упорядочило их косвенно, породив полную агамию коллектива, а тем самым и групповой, дуально-родовой брак. Таким образом, на заре родового общества наряду с материальными отношениями по производству существовали материальные социальные отношения по детопроизводству. Первые связывали членов рода, вторые – коллективы, входившие в состав дуальной, т.е. брачной, организации...
          Таким образом, на заре родового общества производственные и детопроизводственные отношения взаимно исключали друг друга. Если люди принадлежали к одному хозяйственному коллективу, то между ними не могло быть половых отношений. Производственный коллектив являлся полностью агамным. Половые отношения были возможны только между людьми, не связанными производственными узами, принадлежавшими к разным, совершенно самостоятельным в хозяйственном отношении социальным организмам. Первоначальный групповой, дуально-родовой брак был, если можно так выразиться, дисэкономическим. Дисхозяйственным (Дисэкономический, дисхозяйственный – независимый от экономических, хозяйственных факторов). Входя в состав разных хозяйственных коллективов, люди, имевшие право вступать в половые отношения, должны были, разумеется, и жить раздельно. Будучи дисэкономическим, первоначальный брак был тем самым и дислокальным (Дислокальный – независимый от места жительства).
          В таких условиях связи между индивидами противоположного пола, принадлежавшими к разным коллективам, неизбежно должны были сводиться лишь к половым отношениям, носить сугубо личный характер. А это может означать лишь одно: между принадлежащими к разным родам дуальной организации мужчинами и женщинами, взятыми не вместе, а по отдельности, брачных отношений не существовало. Их отношения не были брачными, не были браком. На первый взгляд такой вывод кажется парадоксальным. Попытаемся в этом разобраться.
          Никто, вероятно, не будет спорить с тем, что половые и брачные отношения далеко не одно и то же. Половые отношения могут существовать и существуют и без брачных. Брачные отношения, включая в себя половые, никогда к ним не сводятся. Брак есть определенная социальная организация отношений между полами. Он предполагает наличие определенных, признанных обществом прав и обязанностей между связанными им сторонами. Там, где социальная санкция отношений между полами отсутствует, они не являются браком и в том случае, если имеют долговременный характер. Так, не являлось браком парование, наблюдавшееся на ранней стадии первобытного стада. Оно не влекло за собой ни прав, ни обязанностей.
          Но зато определенные права и обязанности по отношению друг к другу существовали у родов, составлявших дуальную организацию. Каждый из них, строжайше воспрещая половое общение между своими членами, предписывал членам своей мужской группы вступать в половые отношения с членами женской группы другого коллектива и соответственно членам своей женской группы – с членами мужской его группы. Этим социальное регулирование половых отношений на первых порах и ограничивалось.
          Связи по детопроизводству были социально организованы только как отношения между группами индивидов, но не между индивидами, взятыми в отдельности. Ни один конкретный мужчина не был обязан вступать в связь с любой женщиной другого рода, равно, как ни одна конкретная женщина не была обязана отдаваться любому мужчине иного рода. Для каждого конкретного члена, скажем, мужской группы одного коллектива обязанность вступать в половые отношения с членами женской группы другого рода являлась лишь указанием на круг лиц, внутри которого он имел право искать полового партнера, и только. Кто же из данного круга лиц становился его партнером и на какое время – это определялось лишь доброй волей вступавших в связь. Вступление в половые отношения лиц, принадлежавших к разным родам, не давало им никаких прав друг на друга и не накладывало на них никаких обязанностей по отношению друг к другу. Вмешательство коллективов в эти отношения сводилось лишь к пресечению попыток насилия, лишь к обеспечению возможности каждого индивида располагать собой.
          Таким образом, половые связи между индивидами, как таковыми, не были социально организованы. Они были социально упорядочены между ними лишь как между членами определенных групп. Но если отношения между индивидами не были браком, то не имеет смысла говорить о них как о «мужьях», «женах», «супругах». Их можно называть лишь половыми партнерами. Таким образом, парадоксальность вывода о том, что при групповом браке брачных отношений между индивидами, как таковыми, не было, лишь кажущаяся. Парадоксальным он выглядит потому, что вступает в противоречие с привычным, сложившимся представлением о групповом браке.
          Так как современному человеку известен лишь индивидуальный брак, то для него понятие о браке невольно сводится к понятию индивидуального брака. Поэтому, когда исследователи впервые столкнулись с групповым браком, они поняли его не как качественно особый тип брачных отношений, а лишь как своеобразную форму индивидуального брака. Групповой брак они представляли в виде совокупности брачных отношений каждого конкретного мужчины из числа составляющих данную группу с каждой конкретной женщиной из числа составляющих другую группу, т. е. как сочетание многоженства и многомужества.
          Именно так понимали групповой брак Л. Морган и большинство его последователей. Одним из немногих исключений был Л. Файсон. В одной из работ он попытался истолковать групповой брак как отношение только между группами индивидов, а не самими индивидами, взятыми в отдельности. Другим исследователем, вплотную подошедшим к той же мысли, был У. Риверс. Именно осознание, хотя и смутное, того факта, что групповой брак не представляет собой суммы индивидуальных браков, побудило У. Риверса заменить термин «групповой брак» термином «сексуальный коммунизм». Однако идея, высказанная Л. Файсоном и У. Риверсом, осталась неразработанной и не оказала никакого влияния на развитие этнографической мысли.
          Многие сторонники моргановского направления и ныне продолжают рассматривать групповой брак как сочетание полигинии (Полигиния – многоженство) и полиандрии (Полиандрия – многомужество). Такой взгляд неизбежно делает саму идею эволюции семейно-брачных отношений от промискуитета через групповой брак к индивидуальному (парному, а затем моногамному) весьма уязвимой для критики – ведь такого группового брака, каким они его себе представляют, никогда не существовало в качестве стадии исторического развития. Отстоять и развить основную идею, лежащую в основе схемы Моргана, в настоящее время невозможно, не отказываясь от той трактовки группового брака, которой он придерживался, не заменяя ее новой, опирающейся на данные современной науки.
          Групповой брак, пришедший на смену аномии и частичной агамии, не был ни суммой, ни системой индивидуальных браков. При своем возникновении он никак не был связан с индивидуальным браком и существовал без него. Первоначальный групповой брак был просто-напросто союзом двух родов, существование которого обеспечивало половые отношения между их членами...
          Несмотря на различия между групповым и индивидуальным браком, они имеют между собой глубоко общее: оба они представляют собой определенную социальную организацию отношений полов. И при групповом и при индивидуальном браке стороны, связанные такими отношениями, имеют определенные права и обязанности. Это позволяет называть браком не только хорошо известный людям современного общества союз между индивидами, но и союз между двумя родами, пришедший в далекой древности на смену аномии.
          Так как Морган понимал групповой брак как сумму индивидуальных браков, то он с неизбежностью сводил его к отношениям между мужчинами, с одной стороны, и женщинами – с другой. Во всех его построениях, относящихся к групповому браку, фигурируют лишь мужская и женская группы, члены которых выступают по отношению друг к другу в качестве мужей и жен. И шаг вперед по сравнению с Морганом в понимании группового брака заключается не только в том, что групповой брак предстает как союз групп, а не лиц, но и в том, что в качестве сторон в нем выступают не просто мужская и женская группы, а роды, каждый из которых состоит как из мужчин, так и из женщин. Конечно, и здесь фигурируют мужские и женские группы. Несомненно, что в определенном смысле отношения между мужской и женской группами, принадлежащими к разным родам, могут быть названы групповым браком. В дальнейшем повествовании термин «групповой брак» для простоты изложения мы будем кое-где употреблять и в этом ограниченном значении. Но важно подчеркнуть, что отношения между мужскими и женскими группами, принадлежащими к разным родам, не представляют собой самостоятельных союзов, они являются всего лишь сторонами того фундаментального брачного союза, который возник и существует между родами как едиными целостными образованиями.
          Отсюда вытекает еще одна особенность группового, дуально-родового брака. Индивидуальный брак в привычной для нас форме всегда связан с семьей, является ее основой. Л. Морган, рассматривавший групповой брак как совокупность индивидуальных, связывал каждую выделенную им форму группового брака с определенной формой семьи. В действительности с групповым браком никакой особой организации по вскармливанию и воспитанию детей, которую можно было бы назвать семьей, не возникло. Состоявшая из мужской и женской групп родовая коммуна – единственный существовавший в ту эпоху хозяйственный и социальный организм – была одновременно и той организацией, которая обеспечивала воспитание и вскармливание подрастающего поколения.



          *
          Рождаясь, ребенок оказывался в составе детской группы, которая была неразрывно связана с женской. С наступление зрелости (оно отмечалось особого рода обрядами – инициациями) девушки переходили в женскую, а юноши – в мужскую группу своего рода. В условиях дисэкомического и дислокального дуально-родового брака человек всю жизнь принадлежал к коллективу, в котором родился, т.е. к тому, к которому принадлежала его мать. В этом смысле первоначальные роды, составлявшие дуальную организацию, были материнскими. Это отнюдь не значит, что принадлежность человека к роду определялась по матери. Человек принадлежал к данному роду вовсе не потому, что к нему принадлежала его мать, а потому, что он от рождения входил в состав данного коллектива и ни в какой другой входить не мог. В эпоху, когда род совпадал с хозяйственным коллективом, не было никакой практической нужды в материнском счете принадлежности к нему. Таким образом, хотя первоначальный род был материнским, это обстоятельство не осознавалось и не имело общественного значения.
          Формой осознания единства всех членов первоначального рода и их отличий от членов остальных коллективов продолжал оставаться тотемизм (Тотемизм – древнейшая форма религии раннеродового строя, характеризующаяся верой и сверхъестественную связь и кровную близость данной родовой группы с каким-либо животным, растением, предметом или явлением природы (тотемом), который считался не божеством, а родичем и другом). Каждый род имел свой тотем, который был тотемом и каждого его члена. Принадлежность к роду была равнозначна обладанию определенным тотемом. Вполне понятно, что человек обретал тотем одновременно с членством в роде. Тотемом человека, родившегося в данном коллективе, становился тотем данного коллектива, т.е. тотем всех его членов.
          Положение изменилось, когда в процессе дальнейшего развития род не стал совпадать с производственным коллективом. Агамия перестала быть производственным отношением, однако агамный запрет по инерции продолжал сохраняться многие тысячелетия. Поэтому необходимостью оставалось определение родовой принадлежности появлявшихся на свет людей. Но в условиях, когда производственное объединение включало в свой состав людей, принадлежавших не к одному роду, а к разным, автоматическое определение родовой принадлежности и тотема человека стало невозможным. Возникла практическая нужда в особом способе определения принадлежности к роду, в особом счете принадлежности к нему.
          В силу полной агамии рода возможно существование только двух взаимоисключающих способов определения принадлежности к нему: она может считаться либо по матери, либо по отцу. Мы намеренно говорим о способе определения принадлежности к роду, счете принадлежности, а не о счете родства, счете происхождения. Дело в том, что два последних понятия выработаны на основе линейно-степенной системы родства и их употребление для обозначения совершенно иных отношений может привести только к путанице. Когда речь идет о счете принадлежности к роду по матери или по отцу, всегда имеются в виду социальное материнство или социальное отцовство, которые могут совпадать, а могут и не совпадать с биологическими. У австралийцев, как уже отмечалось, существовал отцовский род и тем самым счет принадлежности к роду по отцу. Но у них отсутствовало понятие о биологическом отцовстве, и поэтому в применении к ним нельзя говорить об отцовском счете происхождения в привычном смысле.
          И дело не только в этом. Когда говорят о материнском или отцовском счете происхождения, невольно имеют в виду прослеживание степень за степенью целой линии, восходящей к более или менее отдаленному предку. В этой мысли утверждает и ставшее привычным определение рода как группы людей, ведущих свое происхождение по мужской или женской линии от общего предка. А между тем такое определение далеко не точно. Прежде всего, даже в том случае, когда члены рода верят в происхождение от общего предка, ни один из них не в состоянии проследить линию, связывающую его с этим предком. Соответственно члены рода не могут проследить и линии родства, связывающие их друг с другом. Они не являются родственниками в привычном для нас смысле. Они просто верят в свое родство.
          Но самым важным является факт, что у значительного числа народов, сохранивших материнско-родовую организацию, представление об общем родовом предке вообще отсутствовало. Иначе говоря, члены рода у таких народов даже и не претендовали на родство в том смысле, который мы вкладываем в это понятие. Если их и связывало «родство», то совершенно иное, качественно отличное от того, которое известно нам. Во избежание путаницы его следовало бы назвать по-иному, например родовством. У многих народов наряду с родовством существовало родство в привычном нам смысле. Но сосуществуя, они никогда вопреки распространенному мнению не совпадают и совпасть не могут. Не только все сородичи не являются родственниками, но и все родственники, включая самых близких, не могут быть сородичами. Достаточно вспомнить, что один из двух родителей человека обязательно должен был принадлежать к иному роду, чем он сам.
          В наиболее чистом виде родство выступает у народов, имеющих материнско-родовую организацию. Оно у них не приобретает вида родства, как у некоторых других народов. Принадлежность к определенному роду осознается не в форме общности предка, а в форме общности тотема, т.е. так же, как это было на стадии первоначальной дуально-родовой организации. Все люди, принадлежавшие к одному роду, имели один тотем. Все люди, имевшие один и тот же тотем, принадлежали к одному роду. Рождаясь, человек получал тот же самый тотем, что имела его мать. Тем самым он включался в состав рода матери. Таким образом, для определения родовой принадлежности человека не было никакой нужды прослеживать связи человека с другими членами рода, углубляться в его генеалогию. Чтобы определить род человека, достаточно было знать, к какому роду принадлежит его мать. Если же род был отцовским, достаточно было знать, к какому роду принадлежит отец человека.
          Социальная связь человека с матерью или отцом, определявшаяся его принадлежностью к роду, представляет особое явление, отличное от линии и степени, и поэтому заслуживает особого названия. Назовем ее филиацией. Филиация – это способ определения принадлежности человека к роду через его отношение к определенному члену этого объединения. При всем своем отличии от линии филиация в известном отношении сходна с ней. Она есть социально признанное отношение между индивидами. Правда, в отличие от линии это отношение – всего лишь средство установления связи индивида с определенной группой, но все же его индивидуальный в известной степени характер несомненен...
          Дуальные системы родства в настоящее время сохранились лишь у немногих народов, причем чаще всего в преобразованном виде. Они были обнаружены у аборигенов Австралии, а также у некоторых народов Меланезии, Индии, Африки и Южной Америки. Многие исследователи, начиная с У. Риверса, видели специфическую особенность этих систем в совпадении в них терминов родства с терминами свойства. В данном случае мы опять-таки сталкиваемся с проявлением этноцентризма (Этноцентризм – точка зрения, согласно которой этнические процессы являются главным фактором развития общества). Дуальным системам вообще чужды столь привычные для нас понятия о родстве и свойстве. Если для линейно-степенных, описательных систем существенно подразделение на родственников и свойственников, то для дуальных классификационных характерна дихотомия совершенно другого рода: деление на членов своей половины дуальной организации (рода, фратрии) и членов другой половины этой же дуальной организации. И это деление людей на две категории проводится в данных системах родства до конца последовательно.
          Как уже отмечалось, этнографии не известен ни один народ, у которого бы не было индивидуального брака. Это нашло свое отражение во многих классификационных системах родства. В них кроме терминов, обозначающих отношения групп индивидов, имеются термины, обозначающие отношения индивидов. Так, например, в ирокезской системе родства есть специальные термины для обозначения мужа и жены, имеющие сугубо индивидуальное значение. В архаичных, дуальных классификационных системах родства ничего подобного нет. Эти системы не знают индивидов, как таковых, и отношений между индивидами. Для них существуют лишь группы людей, члены которых могут или не могут вступать в половые отношения друг с другом. Иначе говоря, эти системы знают лишь брак между группами людей, лишь групповой брак, причем дуальный, ибо группы людей, члены которых имеют право на половое общение, всегда принадлежат к разным половинам дуальной организации.
          Все это может означать лишь одно: архаичные, дуальные системы родства порождены групповым дуально-родовым браком, отражают отношения группового дуального брака. Особенностями группового дуального брака обусловлены все основные черты этих систем. Они знают исключительно лишь отношения между группами; индивидов, но не между индивидами, взятыми в отдельности, потому что групповой дуально-родовой брак есть социальное отношение между группами индивидов, но не между индивидами.
          Групповой брак, как он обычно выступает в дуальных системах родства, есть отношение двух групп, члены которых имеют право вступать друг с другом в половые отношения. Но, пожалуй, слово «право» без дальнейших пояснений не вполне точно передает смысл этих отношений. Члены каждой из этих групп не просто имеют право вступать в половые отношения с членами другой. Суть дела в том, что они имеют право вступать в такие отношения только с членами данной группы, и никакой другой. И здесь право фактически становится одновременно и обязанностью. Но опять-таки и слово «обязанность», взятое само по себе, не выражает сущности отношений. Ни один член ни одной группы не обязан вступать в половые отношения с каждым членом другой группы. Об обязанности здесь можно говорить лишь в том смысле, что члены каждой из групп должны ограничиваться в выборе половых партнеров исключительно лишь членами другой. Суть группового брака, таким образом, заключается вовсе не в увеличении числа лиц, с которыми данный человек связан узами индивидуального брака, с одного до нескольких, как это обычно полагают. Наоборот, по самому своему существу он предполагает ограничение круга возможных половых партнеров рамками более или менее определенной группы...
          Ограничение круга возможных брачных партнеров рамками одного лишь рода стало на определенном этапе препятствием в развитии первобытного общества. Возникла настоятельная необходимость предоставить индивидам возможность искать себе супругов (супруг) не в одной группе, а в нескольких. Конечно, это проще всего могло быть достигнуто путем упразднения группового брака. Но на той стадии такое развитие было невозможно. И групповой брак не исчез, он приобрел иные формы.
          У многих народов дуально-родовой брак превратился в дуально-фратриаль-ный. Последний по форме не отличается от первого. И тот и другой является не только групповым, но и дуальным. И при дуально-фратриальном браке существуют две группы, члены которых не только могут, но и должны вступать в брак лишь друг с другом. Но эти две группы теперь уже не роды, а фратрии. В отличие от родов, являвшихся первоначально основными ячейками общества и долгое время остававшихся определенным социально организованным целым, фратрии, представлявшие собой более или менее обширные совокупности родов, никогда не выступали в качестве основной общественной единицы. Это обстоятельство делало дуально-фратриальный брак браком не столько по существу, сколько по форме. Так как фратрии не были сколько-нибудь организованными социальными образованиями, то говорить о союзе между ними в полном смысле слова трудно. Переход к дуально-фратриальному браку имел своим следствием значительное расширение круга возможных брачных партнеров. Люди получили возможность вступать в брак с членами не одного рода, как было раньше, а довольно значительного числа такого рода групп.
          У другой части народов расширение круга возможных брачных партнеров пошло по пути превращения брака между родами из двустороннего (билатерального) в односторонний (унилатеральный). Если раньше отношение мужской группы одного из двух родов, связанных брачным союзом, к женской группе другого рода было совершенно аналогично отношению мужской группы последнего рода к женской группе первого, то теперь на смену брачной симметрии пришла асимметрия. Наличие у мужчин одного из любых двух родов, связанных брачным союзом, права вступать в половые, а тем самым и в индивидуально-брачные отношения с женщинами другого рода не только не предполагало, но, наоборот, исключало наличие аналогичного права у мужчин второго рода по отношению к женщинам первого...
          Возникновение одностороннего межродового брака открывало определенную возможность расширения круга возможных брачных партнеров. Реализация ее достигалась путем заключения групповых брачных союзов с родами, с которыми раньше таких отношений не существовало. Однако при этом круг потенциальных брачных партнеров оставался все же ограниченным. Члены каждой данной группы могли вступать в индивидуальный брак с членами только тех родов, с которыми данный род состоял в брачном союзе, причем мужчины могли вступать в брак лишь с женщинами родов, выступавших по отношению к данному как «жены», а женщины только с мужчинами родов, приходившихся данному «мужьями». И здесь мы, как и в случае с дуально-фратриальным браком в обоих его разновидностях, встречаемся не только с запретом половых отношений внутри группы (агамией группы), но и с предписанием вступать в половые, а тем самым брачные отношения только с членами определенного числа родов.
          В дальнейшем развитии все эти предписания постепенно исчезают, и в конце концов сохраняется одна лишь родовая агамия, а тем самым всего лишь требование вступать в половые отношения вне данной, сравнительно небольшой группы. Таким образом, экзогамия, которая на поздних этапах эволюции родового общества выступает как единственная, исключая индивидуальный брак, форма регулирования отношений между полами, представляет собой не что иное, как пережиток группового брака, остаток брачно-группово-о регулирования...

          *
          Выше отмечалось, что групповой брак регулирует половые отношения совершенно независимо от того, облечены они в оболочку индивидуального брака или не облечены. Для нас особенный интерес представляют добрачные (имеется в виду, разумеется, индивидуальный брак) отношения в доклассовом обществе, ибо в данном случае групповой брак не осложнен индивидуальным и выступает в более или менее чистом виде, представляя собой единственный регулятор отношений между полами. Иными словами, добрачные половые отношения между индивидами в доклассовом обществе есть отношения людей, связанных исключительно лишь групповым браком. И вряд ли могут быть сомнения в том, что их изучение сможет пролить свет на характер отношений между индивидами, принадлежащими к разным родам первоначальной дуальной организации.
          Казалось бы, для этого лучше всего выбрать общество, в котором существует дуальный групповой брак. Однако, как явствует из этнографической литературы, сколько-нибудь существенных различий между добрачными отношениями в этих обществах и в таких, где от брачно-группового регулирования сохранилась одна лишь экзогамия, нет. Поэтому в качестве примера возьмем такое общество, о добрачных отношениях в котором имеется добротный и проверенный материал. Мы имеем в виду общество меланезийцев островов Тробриан.
          У тробрианцев отношения полов до брака были ограничены лишь агамным запретом. Во всем остальном юноши и девушки были вольны располагать собой. Как вступление в связь, так и отказ от нее определялись лишь доброй волей молодых людей. Пока соблюдался агамный запрет, общество совершенно в эти отношения не вмешивалось. Именно такое состояние имеют в виду этнографы, говоря о свободе добрачных отношений в доклассовом обществе.
          В начале половой жизни связи между молодыми людьми носили кратковременный и эпизодический характер. В дальнейшем на почве взаимных влечений и симпатий образовывались довольно постоянные пары. Отношения между данным юношей и данной девушкой поддерживались в течение длительного времени и могли завершиться браком. Однако, пока брак не был заключен, отношения между партнерами, сколь бы прочными они ни представлялись, не влекли за собой никаких прав и не накладывали никаких обязанностей по отношению друг к другу. Иначе говоря, эти отношения не санкционировались обществом. Они проистекали из взаимного влечения и носили чисто личный характер. Поэтому они могли быть в любой момент прекращены по желанию любой из сторон. Кроме того, даже длительное и прочное парование никак не ограничивало свободу индивидов: члены пары, продолжая сохранять связь, одновременно могли вступать и вступали в половые отношения с другими лицами. Малиновский особо подчеркивал, что общность интересов пары, по существу, ограничивалась половыми отношениями. Партнеры никогда не ели вместе, у них не было никаких общих дел, они не имели обязанности помогать друг другу – короче, у них, по словам Малиновского, не было «ничего, что могло бы быть принято за ведение общего хозяйства».
          Таковы были ординарные формы добрачных отношений полов у тробрианцев. Кроме этих форм были еще и экстраординарные – любовные экспедиции юношей и девушек – улатиле и катайауси. Если последние встречаются не так уж часто, то ординарные формы добрачных отношений полов, описанные у тробрианцев, типичны для обществ с материнско-родовой организацией.
          Как видно из приведенного выше, добрачные отношения между юношами и девушками в этих обществах в своих основных чертах совпадают с теми, которые должны были существовать между индивидами в эпоху группового дуально-родового брака. То, что этнографы именуют свободой добрачных отношений полов в доклассовом обществе, есть не что иное, как право-обязанность людей, связанных групповым браком, вступать друг с другом в половые отношения, превратившееся с сохранением одной лишь экзогамии в качестве остатка брачно-группового регулирования в право вступать в половые отношения с людьми, принадлежащими к иным экзогамным объединениям. И в последнем случае, формально подходя, мы имеем дело с ограничением. Человек обязан ограничиваться в выборе половых партнеров только не членами своего рода. Но по существу о праве-обязанности говорить в данном случае уже нельзя.
          На приведенном примере, который можно дополнить сотней аналогичных, наглядно видно, как стадия «чистого» группового брака, исторически предшествовавшая появлению парного брака, долгое время продолжала еще бытовать в виде состояния свободы половых отношений, предшествовавшего в жизни людей их вступлению в индивидуальный брак...
          Первоначально мужская и женская группы, составлявшие один хозяйственный коллектив, жили рядом, занимая две обособленные половины одного большого жилища или образуя две более или менее обособленные части одного поселения. Что же касается разных хозяйственных коллективов, то они, вероятно, вначале были расположены сравнительно далеко друг от друга. О том, как осуществлялись отношения между членами мужских и женских групп, принадлежавших к разным родам одной дуальной организации, говорят тробрианские улатиле и катайауси и сходные с ними обычаи папуасов и бушменов. О коллективных экспедициях мужчин в поселение (страну, остров) женщин рассказывают поздние варианты легенд об амазонках. В рассказе Страбона повествуется о регулярных встречах амазонок с гаргариями в определенное время года в заранее условленном месте. И, наконец, как свидетельствуют данные этнографии, коллективы, составляющие дуальную организацию, могли устраивать совместные праздники, носившие оргиастический характер.
          В дальнейшем параллельно с некоторым отделением мужской и женской групп, принадлежащих к одному хозяйственному коллективу, шло пространственное сближение мужской и женской групп, входивших в состав разных хозяйственных коллективов, но связанных узами по детопроизводству. Возможно, что в некоторых случаях в конце концов все четыре группы стали, по существу, образовывать одно поселение, состоящее из четырех более или менее обособленных кварталов (становищ, домов), но сгруппированных в две половины. Близкое поселение двух разных социальных организмов было нарушением старой традиции их совершенно обособленного, самостоятельного существования. Стремление примирить старую традицию с новым положением привело к тому, что коллективы селились друг возле друга, но так, чтобы между ними прослеживалась четкая разграничительная линия. Следует сказать, что традиция совместного поселения двух половин дуальной организации и вместе с тем их обособления друг от друга оказалась настолько живучей, что долгое время проявлялась в планировке не только селений доклассового общества, но и городов раннеклассового.
          С поселением на близком расстоянии мужских и женских групп, принадлежавших к разным родам, отпала необходимость в коллективных экспедициях типа улатиле и катайуаси. Хотя брак продолжал оставаться групповым, и только групповым, но на смену встречам группы мужчин с группой женщин пришли встречи индивидов противоположного пола, принадлежавших к разным родам, встречи отдельных мужчин с отдельными женщинами. О том, как протекали эти встречи, помогают составить представление данные этнографии. У довольно большого числа народов был зафиксирован обычай, состоявший в том, что люди могли вступать в половые отношения только вне селения и уж ни в коем случае не в помещении. Так, например, у некоторых групп батаков Суматры (Индонезия) общение юношей и девушек на рисовых полях являлось совершенно свободным. Но если они позволяли это себе в селении, то подвергались общественному порицанию и должны были уплатить штраф. На Соломоновых островах (Меланезия) молодые люди могли вступать в половые отношения только в лесу, но никогда в селении. У некоторых племен Фиджи, Новой Каледонии. Новой Гвинеи, гондов Индии, уитото Южной Америки вступать в половые отношения в помещении воспрещалось даже мужу и жене. Они должны были встречаться в чаще леса. Подобного рода ограничения господствовали на определенной стадии эволюции дуально-родового брака и потеряли свою силу скорее всего лишь после возникновения парного брака, да и то не у всех народов.
          Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. М., 1974. С. 152-153. 155-162, 164-165, 171-177, 186-188.







          Отцовство у человека – социальное изобретение
          Мужчины и женщины всех цивилизаций так или иначе ставили перед собой вопрос: «Что составляет специфические ценности человечества, чем люди отличаются от остального животного мира, насколько фундаментально и прочно это отличие?» Эта озабоченность может выражаться в настойчивом подчеркивании родства человека с животными, на которых он охотится и от которых как от своей пищи зависит; так обстоит дело у тех примитивных народов, которые пляшут перед охотой вокруг своих лагерных костров со звериными масками на лицах. Или она может выражаться в полном отречении от животного наследства, какое мы находим в одной балийской церемонии, когда пару, уличенную в инцесте, заставляют встать на четвереньки с одетыми на шею деревянными колодками домашних свиней, есть из свиного корыта, а затем покинуть богов, дающих им жизнь, и поселиться в стране наказания, где царят тол

Истоки брака и семьи (2 3 4 5 6)



[Комментировать]