Семья есть благо 3
Семья есть благо
(2 3)
Страница 3
. Прежде всего, он обращается к отцу женщины и показывает свои возможности блестяще содержать его дочь. После этого он допускается в ее общество, где лестью, угодливостью, подарками и ухаживанием стремится добиться того, чтобы ей понравиться; и, если он сумеет этого достичь, тогда спустя немного времени женщина отдает ему себя в присутствии свидетелей весьма торжественным образом; вечером они ложатся в постель вместе, и самая суровая девственница очень покорно позволяет ему делать то, что ему нравится, и в результате он получает то, что хотел, даже вообще не прося этого.
На следующий день они принимают визиты, и никто не смеется над ними и не говорит ни слова о том, что они делали ночью. Что касается самих молодоженов, то они обращают внимания друг на друга не больше (я говорю о хорошо воспитанных людях), чем накануне; они едят и пьют, развлекаются, как обычно, и, поскольку не сделали ничего такого, чего можно было бы стыдиться, считаются самыми скромными людьми на земле (каковыми, может быть, они в действительности и являются). На этом примере я хочу показать, что если мы хорошо воспитаны, то не страдаем ни от какого ограничения в наших чувственных удовольствиях, а только трудимся во имя нашего общего счастья и помогаем друг другу наиболее полно наслаждаться всеми мирскими радостями. Тому воспитанному джентльмену, о котором я говорил, не нужно подвергать себя большему самоотречению, чем дикарю, который поступал более в соответствии с законами природы и искренности, чем названный джентльмен. Человек, удовлетворяющий свои желания в соответствии с обычаем страны, может не бояться никакого осуждения. Если он похотлив больше, чем козлы и быки в период случки, то, как только [брачная] церемония закончена, пусть он пресыщается и изнуряет себя любовными утехами, возбуждает и удовлетворяет свои желания так чрезмерно, как ему позволяет его сила и мужские способности; он может безнаказанно смеяться над мудрецами, которые могут порицать его: все женщины и более девяти десятых мужчин на его стороне; он даже может позволить себе гордиться неистовством своей необузданной натуры, и, чем больше он купается в вожделении и напрягает все свои способности, чтобы быть до распутства чувственным, тем скорее он завоюет доброжелательность и приобретет привязанность женщин, не только молодых, тщеславных и сладострастных, но и благоразумных, степенных и весьма трезвых матрон.
Из того, что бесстыдство – порок, вовсе не следует, что скромность – добродетель; она основывается на стыде, аффекте нашей натуры, и может быть хорошей или плохой в зависимости от поступков, совершаемых под влиянием этого побудительного мотива. Стыд может помешать женщине легкого поведения уступить мужчине в присутствии общества, и тот же стыд может заставить скромное, добродушное существо, столкнувшееся с вероломством, убить своего ребенка. Аффекты могут случайно делать добро, но заслугой может быть только их преодоление.
Если бы в скромности была добродетель, то она с равной силой проявлялась бы как в темноте, так и на свету, чего в действительности нет. Это очень хорошо знают любители удовольствий, которые никогда не отягощают свой ум мыслями о добродетельности женщины, с тем чтобы лишь вернее побороть ее скромность; поэтому соблазнители не предпринимают своих атак в полдень, а роют свои подкопы ночью...
Люди состоятельные могут грешить, не опасаясь того, что разоблачат их тайные утехи, но служанки и женщины победнее редко имеют возможность скрыть большой живот или, по крайней мере, его последствия. Случается, что несчастная дочь благородных родителей может оказаться в нужде и не знать другого способа зарабатывать на жизнь, как стать гувернанткой или горничной. Она может быть прилежной, верной и услужливой, невероятно скромной и, если хотите, религиозной. Она может сопротивляться искушениям и сохранять свое целомудрие в течение многих лет и все же, в конце концов, встретить тот несчастный момент, когда она отдаст свою честь обманщику, обладающему большой привлекательностью, который затем бросит ее. Если она оказывается беременной, скорбь ее невыразима, и она не может примириться с несчастьем своего положения; боязнь позора охватывает ее так сильно, что каждая мысль о нем сводит ее с ума. Все члены семьи, в которой она живет, очень высокого мнения о ее добродетели, а ее последняя госпожа считала ее святой. Как же возрадуются ее враги, завидовавшие ее репутации! Как будут презирать ее родственники! Чем более скромна она сейчас и чем более неистово охватывает ее страх предстоящего позора, тем более злы и жестоки будут решения, принимаемые ею либо в отношении самой себя, либо в отношении того, что она носит под сердцем.
Обычно воображают, что та, которая может уничтожить свое дитя, свою собственную плоть и кровь, должна обладать неизмеримой жестокостью и быть диким чудовищем, отличным от других женщин; но это тоже ошибка, которую мы совершаем из-за недостаточного понимания природы и силы аффектов. Та же самая женщина, которая самым отвратительным образом убивает своего незаконнорожденного ребенка, впоследствии, если выходит замуж, может заботиться о своем ребенке, любовно растить его и испытывать к нему всю ту нежность, на которую только способна самая любящая мать. Все матери, естественно, любят своих детей; но так как это всего лишь аффект, а все аффекгы имеют конечной целью удовлетворение себялюбия, то он может быть подавлен любым более сильным аффектом, чтобы удовлетворить то же самое себялюбие, которое, если бы ничто не вмешалось, заставило бы ее ласкать своего отпрыска. Обычные проститутки, известные всем как таковые, едва ли уничтожают своих детей; более того, даже те, кто участвует в грабежах и убийствах, редко виновны в этом преступлении; не потому, что они менее жестоки или более добродетельны, а потому, что они в значительной степени утратили свою скромность и страх перед позором едва ли оказывает на них какое-либо влияние.
Наша любовь к тому, что никогда не было в пределах досягаемости наших чувств, ничтожна и слаба, поэтому женщины не испытывают естественной любви к тому, что они носят в себе; их привязанность начинается после рождения ребенка; то, что они испытывают до этого, является результатом рассуждения, воспитания и мыслей о долге. Даже когда ребенок уже родился, любовь матери в первый момент слаба, а увеличивается вместе с проявлением ребенком своих чувств (senses) и вырастает до невероятной высоты, когда при помощи знаков он начинает выражать свои печали и радости, дает знать о своих нуждах и обнаруживает свою любовь к новизне и разнообразие своих желаний. Какие только труды и опасности не переносили женщины, чтобы сохранить и спасти своих детей, какую силу и крепость духа, намного превосходящие те, которыми обычно обладает их пол, проявили они ради своих детей! Но самые плохие женщины в этом отношении проявили себя так же неистово, как и самые лучшие. Всех их вынуждает к этому естественное стремление и природная склонность, они не думают о том вреде или той пользе, которую получает от этого общество. В том, чтобы доставлять себе удовольствие, нет никакой заслуги, и сам ребенок бывает часто непоправимо испорчен чрезмерной родительской любовью: ибо, хотя для детей двух или трех лет от роду эта всепрощающая материнская забота и может быть полезна, все же впоследствии, если ее не умерить, она может совершенно их испортить, а многих она привела на виселицу...
Любовь означает прежде всего привязанность, такую, которую родители и кормильцы испытывают к детям, а друзья – по отношению друг к другу; она заключается в расположенности и благожелательности в отношении любимого лица. Мы в лучшую сторону истолковываем все его слова и поступки и чувствуем склонность извинять и прощать его ошибки, если вообще их замечаем; его интересы мы во всех случаях делаем своими интересами, даже себе в ущерб, и получаем внутреннее удовлетворение, разделяя его чувства как в горе, так и в радости. Это последнее высказанное мною положение, каким бы невероятным оно ни показалось, тем не менее правильно, ибо, когда мы искренне делим с другим его несчастья, себялюбие заставляет нас верить, что те страдания, которые мы испытываем, должны облегчать и уменьшать страдания нашего друга, и, когда это приятное соображение успокаивает нашу боль, из нашего огорчения за любимого нами человека возникает тайное наслаждение.
Во-вторых, под любовью мы понимаем сильное влечение, по своей природе отличное от всех других привязанностей – дружбы, благодарности и кровного родства,– которое испытывают по отношению друг к другу лица, принадлежащие к разным полам, после того как они понравились друг другу. Именно в этом значении «любовь» входит в сочетание «ревность» и является следствием, а также и удачной внешней формой того аффекта, который побуждает нас стремиться к продолжению своего рода. Это последнее желание врожденное как у мужчин, так и у женщин, не имеющих недостатков в своем развитии, такое же, как голод или жажда, хотя люди редко испытывают его до наступления половой зрелости. Если бы мы могли обнажить природу и заглянуть в ее самые глубокие тайники, то обнаружили бы семена этого аффекта еще до того, как он себя проявит, и было бы это так же просто, как мы видим зубы у зародыша еще до того, как формируются десны. Мало найдется здоровых двадцатилетних людей обоего пола, на которых этот аффект еще не оказал никакого влияния. Но поскольку мир и счастье цивилизованного общества требуют, чтобы это держалось в секрете и никогда публично не обсуждалось, среди хорошо воспитанных людей считается в высшей степени преступным упоминать в обществе и откровенно называть своими именами то, что относится к таинству продолжения рода. Благодаря этому способу само название этого желания, хотя и самого необходимого для сохранения человечества, стало порочным и похоть обычно награждается соответствующими эпитетами – «грязная» и «отвратительная».
У людей строгой нравственности и суровой скромности этот импульс природы часто в течение значительного времени будоражит плоть, пока они не поймут его или не узнают, что это такое; примечательно, что самые воспитанные и наиболее просвещенные обычно оказываются самыми невежественными в этом вопросе; и здесь я не могу не отметить разницу между человеком, натура которого находится в естественном состоянии, и тем же самым существом в цивилизованном обществе. В первом случае – если мужчин и женщин оставить невоспитанными и непросвещенными в науках обычаев и нравов – они быстро обнаружили бы причину этого беспокойства и были бы поставлены в тупик относительно готового средства его лечения не больше других животных. Кроме того, мало вероятно, чтобы им были нужны наставления и примеры более опытных людей. Но во втором, когда необходимо соблюдать правила религии, чаконы и приличия и подчиняться в первую очередь им, а не велениям природы, молодежь обоего пола необходимо вооружать и укреплять против этого импульса и с самого раннего детства намеренно отпугивать их от малейших его проявлений. Хотя само желание и все его признаки ясно ощущаются и понимаются, их необходимо тщательно и сурово подавлять, а женщины должны решительно отрицать их и, если будет необходимо, упрямо не признаваться в них, даже если видно, что они сами находятся под их воздействием. Если желание приводит их к душевному расстройству, их надо вылечить при помощи медицины, или же пусть они терпеливо и молча переносят его; и в интересах общества сохранять приличия и воспитанность, чтобы женщины влачили жалкое существование, чахли и умирали, но не облегчали свое положение незаконным образом, а что касается людей светских, обладающих высоким рождением и положением, то ожидается, что им в брак вообще нельзя вступать без тщательного изучения семьи, состояния и репутации, а при составлении супружеских пар зов природы менее всего принимается во внимание.
Тогда те, кто считает любовь и вожделение синонимами, путают следствие с его причиной; и все же такова сила воспитания и привычка думать так, как нас учили, что иногда люди того и другого пола действительно любят, не испытывая при этом никаких плотских желаний и не проникая в намерения природы, в цель, предложенную ею, без которой они никогда бы не были охвачены страстью такого рода. Такие люди существуют, это верно, но гораздо больше тех, претензии которых на эти утонченные представления поддерживаются только ловкостью и лицемерием...
Мандевиль К. Басня о пчелах. М., 1974. С. 86-92. 143-145.
Давид Юм
«Красота, физическое влечение и благожелательность нераздельны»
Из всех сложных аффектов, происходящих от смешения любви и ненависти с другими аффектами, ни один не заслуживает нашего внимания больше, чем любовь между обоими полами как из-за своей силы и пылкости, так и из-за того, что она дает нам неопровержимое доказательство нескольких любопытных философских принципов. Ясно, что аффект этот в своем наиболее естественном виде происходит от соединения трех различных впечатлений, или аффектов, а именно: приятного ощущения, доставляемого красотой, физического влечения к размножению и доброго расположения, или доброжелательности. Порождение доброго расположения красотой может быть объяснено с помощью вышеизложенного рассуждения. Вопрос в том, как красота возбуждает физическое влечение.
Влечение к размножению, ограниченное известными пределами, очевидно, имеет приятный характер и тесно связано со всеми приятными эмоциями. Радость, веселье, тщеславие и доброе расположение – все это возбудители данного желания, равно как музыка, танцы, вино и хорошее настроение. С другой стороны, печаль, меланхолия, бедность, униженность способствуют его уничтожению. В силу этого его свойства легко понять, почему оно должно быть связано с чувством (sense) красоты.
Но существует еще один принцип, способствующий тому же результату. Я отметил, что параллельное направление желаний есть реальное отношение, создающее между ними связь так же, как создает ее сходство в чувствовании, ими возбуждаемом. Для того чтобы вполне понять значение указанного отношения, мы должны принять во внимание, что всякое главное желание могут сопровождать другие, подчиненные ему и связанные с ним желания; если же этим последним параллельны еще какие-либо желания, то и они тем самым связаны с главным. Так, голод часто можно рас-
Семья есть благо
(2 3)
|
