Институт «Открытое общество» 2

Институт «Открытое общество» (2 3 4 5)

          Часть 2

          лько ниже, чем коэффициент интеллекта детей, растущих в более состоятельных, но малодетных семьях. В такого рода исследованиях обычно нет сопоставления интеллектуальных способностей детей из семей с одинаковым числом детей, а также из разнодетных семей, но выравненных по уровню благополучия. Здесь вновь проявляется не «злой умысел» ученых, а влияние обыденной интерпретации, принятие «обычной семьи» (согласуемой с личным опытом малодетности) на основе представления о доступности окружающего мира познанию. Семейная реальность, с включенным в нее заранее положением об интеллектуальном превосходстве единственных детей, мыслится как не зависящая от процесса изучения, тогда как для социологической феноменологии само это житейское восприятие кажется проблемой. Семейный мир конструируется как «объективно» заданный, в т. ч. с удивительным свойством «повышения качества детей при уменьшении их количества». Это обыденное рассуждение конвенционально (в согласии с собой и с другими) используется учеными в терминах «анализа операциональных данных» (статистических и любых иных). По словам специалиста в области феноменологии А. Сикурела, оно неизбежно порождает «круг самообоснования», возникающий из-за того, что «применяемая нами для описания мира интерпретация с необходимостью подтверждает наш способ видения мира» (Новые направления в социологической теории. С. 38).
          Прямое противопоставление количественного и качественного подходов в науке встречается все реже (Самое известное высказывание такого рода принадлежит А.Г. Вишневскому: «...важно не то, сколько детей в среднем рождает женщина, а то, насколько число рожденных ею детей... суть результат ее (или обоих супругов) СОЗНАТЕЛЬНО ПРИНЯТОГО РЕШЕНИЯ». – Цит. по: Антонов А.И. Социология рождаемости. С. 73. Предполагается, что «сознательный выбор», учитывающий все «за» и «против», связан с ограничением многодетности и применением контрацепции. Соответственно отказ от этого ограничения и от контрацепции имплицитно означает «бессознательное» рождение детей. Зона рутинного («бессознательного») поведения, не связанного с рациональным выбором из альтернатив, как раз больше в малодетных семьях, а не в многодетных. – См. также о различии рутинного и проблемного поведения в: Антонов А.И., Медков В.М. Второй ребенок. М., 1987. С. 236-237). Однако имплицитное (не формулируемое непосредственно) неприятие модели семьи с несколькими детьми выражается косвенно через сомнения в применимости количественного измерения к результатам человеческого поведения, связанным с обзаведением детьми. Об этом очень хорошо сказано в книге немецкого социолога Элизабет Ноэль «Массовые опросы». Фрагменты из нее, приводимые ниже, являются прекрасной иллюстрацией подобного предубеждения.
          Неприязнь к множественному числу. «В Ветхом завете есть указание на то, что применение статистики к людям следует считать опасным. За проведение по распоряжению царя Давида переписи Бог покарал людей чумой, унесшей 70000 жизней. Количественное обобщение, вероятно, всегда было привилегией Бога или королей либо воспринималось как своего рода рискованное вмешательство в божественный порядок. В исламе и в первобытных религиях также имеются подобные свидетельства примерно следующего содержания: нельзя считать вместе верующих и неверующих, праведников и неправедных, счастливых и несчастных, потому что это может привести к неверию или навлечь беду. Со времени упадка Римской империи до начала XVII столетия общие переписи почти не производились. Еще в 1753 г. в Англии было отвергнуто предложение о проведении переписи, так как подобное мероприятие являлось греховным... Первые сведения о явлениях, относящихся к сфере статистики, имеют трехсотлетнюю давность. Речь идет об обнаружении странной регулярности, с какой из года в год происходит одинаковое количество смертей... Впечатление странности возникает здесь уже в силу противоречия между не поддающимся предвидению фактом смерти и явной закономерностью количества смертей...» (Ноэль Э. Массовые опросы. С. 28-29).
          Элизабет Ноэль обращает внимание на то, что даже наиболее образованным слоям населения связь между статистическими тенденциями, возникающими на общенациональном уровне, между законом больших чисел и свободой воли отдельного человека, неясна. Публике больше импонируют призывы ставить в центр даже экономических рассуждений «человека», а не «цифры». Под лозунгом «не поддающийся учету человек» сегодня подпишутся многие, особенно представители наук о культуре и духе, культурологи. Отсутствие у философов интереса к статистике вообще и к моральной статистике в частности само по себе является любопытным и не сводится к антипатии, наблюдающейся у многих гуманитариев к цифрам и таблицам.
          «Наряду с безучастностью философов, – продолжает Элизабет Ноэль, – бросается в глаза и странное равнодушие социологов. В работах, где рассматриваются понятия и проблемы социологии, понятие «моральная статистика» искать, как правило, бесполезно. Правда, эта странность наблюдается не у всех. Подробный анализ можно найти у Дюркгейма в его исследованиях самоубийств, где в числе прочего проводится параллель с близкими моральной статистике явлениями эпидемий. Следствием этого анализа является дюркгеймовская концепция «социального потока», принуждающего определенное количество людей к самоубийству.» (Ноэль Э. Массовые опросы. С. 33).
          Дюркгейм о моральной статистике и о различиях подходов социолог и клинициста. «Число самоубийств, совершающихся в каждый данный момент, определяется моральным состоянием общества. У каждого народа есть коллективная сила, обладающая определенной энергией, которая толкает людей на то, чтобы они сами себя убивали. Душевные движения, совершаемые несчастным, которые на первый взгляд кажутся лишь выражением его личного темперамента, в действительности являются следствием и продолжением состояния общества, внешним проявлением этого состояния.» Дюркгейм недвусмысленно обращает внимание на различия между мышлением в сфере целостности и в сфере отдельных признаков: «Вот чем объясняется большая разница между точкой зрения клинициста и социолога. Первый сталкивается только с частными случаями, изолированными друг от друга. Он констатирует, что очень часто жертва была неврастеником или алкоголиком, и объясняет совершенный акт тем или другим из этих психологических состояний. В известном смысле он прав, ибо если покончил самоубийством именно этот человек, а не его сосед, то это часто происходит по указанной причине. Однако это не объясняет вообще существование людей, которые сами себя убивают, и, главное, тот факт, что в каждом обществе определенное число людей в определенный период времени кончают самоубийством. Причина, вызывающая это явление, неизбежно ускользает от того, кто наблюдает только за индивидами, ибо она находится вне индивидов. Чтобы выявить ее, нужно подняться над конкретными случаями самоубийства и увидеть то, что их объединяет» (Ноэль Э. Массовые опросы. С. 34).
          Понятие социального порядка или социальной структуры призвано охватить на социетальном уровне состояние социума, которое изменяется в масштабах социального времени государств, народов, обществ. Действующие в истории социальные силы проявляются в судьбах поколений, семейно-родственных кланов, отдельных людей. Исследование индивидуальных ценностей и мотивов позволяет понять, например, вступление в брак какого-либо человека, тогда как изучение индустриализации, рынка труда и образования, социальной мобильности и т. д. объясняет тенденции брачности.
          В конце XVIII – начале XIX в. начинают применяться и получают распространение первые опросы населения. Они всколыхнули очередную волну неприязни к множественному числу, к пугающе-таинственной связи между статистическими тенденциями и индивидуальным поведением. Психологически каждый человек стремится выделиться среди остальных, и это питает представление об уникальности каждого. Однако особенно в политически тяжкие времена каждому выгодно раствориться в толпе, стать безликим, дабы остаться неузнанным. Между этими двумя полюсами располагается континуум, диапазон реакций, и в вольнолюбивые периоды неприязнь к цифрам может усиливаться. Антипатия к статистике, по мнению Элизабет Ноэль, возникла под влиянием неприязни к множеству, множественному числу.
          Говоря о ком-либо в доброжелательном, возвышенном смысле, люди обращаются к единственному числу – «человек добр», тогда как для осуждения подходящим кажется множественное число – «люди – звери». Где-то здесь истоки общежитейского отвращения к понятиям сферы народонаселения, отождествления «населения» с «перенаселенностью», недоверия к «рождаемости» как якобы синониму «размножения». Отсюда и нелюбовь к многодетной семье и одобрение одно-детности, наличия единственного ребенка в семье. Иногда эмоции подобного рода в шутливой форме выплескиваются на страницы даже социологических фолиантов. Вот пример научного юмора: «Как добиться 25000 долларов в год? Обзаведитесь женой и 12 детьми. Рассчитайте среднегодовой доход американца (в 1957 г. он равнялся 1750 долларам. – А. А.). Умножьте его на 14 (Вы, Ваша жена и 12 детей), и Вы получите искомое (14 на 1750 = 25000)» (Horton P., Leslie G. The Sociology of Social Problems. N.Y., 1960. P. 61. Интересно, сколько еще потребуется десятилетий, чтобы последствия краха института семьи стали очевидными и чтобы просемейная политика сделала этот юмористический расчет реальной возможностью?).
          Распространение выборочных исследований обнаруживает новые пласты общежитейских интерпретаций социальных феноменов, включающих парадоксы статистической взаимосвязи общего и индивидуального. Во-первых, с точки зрения здравого смысла сомнительно, что частица общества или группа лиц могут выражать мнение всех, что факты, полученные применительно к выборочной совокупности, репрезентативны по отношению к целому, к социуму. Во-вторых, повседневный человек, привыкнув к статистике фактов, событий (но, не смирившись с ней), при расширении сферы опросов восстает против статистики мнений. В обоих случаях в основе лежит своеобразный бытоцентризм, желание воспринимать все по меркам личной практики («эгобытоцентризм»).
          «Рядовой критик, по-видимому, рассуждает примерно так: меня не опрашивали, так что о моем мнении вообще ничего не известно... Свой опыт в сфере индивидуального он, как нечто само собой разумеющееся, переносит на сферу статистики. Согласно его опыту, никто не может знать его мнение, не опросив его самого... При этом действенность принципа выборки по отношению к вещам... эмоционально не оспаривается. Недопустимым и невозможным считается перенос этого принципа на людей. Основную трудность, решающий момент здесь следует усматривать в оскорблении чувства собственного достоинства людей...» (Ноэль Э. Массовые опросы. С. 36-37). В области естествознания подобный обман чувств даже согласуется со здравым смыслом, противоречие между личным опытом и объективным положением дел вызывает любопытство, так как при этом не задеваются жизненно важные интересы отдельных людей. Напротив, социальная статистика, а особенно статистика брачности, разводимости, рождаемости и т.п., как бы перечеркивают полностью личный опыт и вызывают ощущение утраты индивидом свободы воли. Чтобы защитить свое собственное достоинство, «человек с улицы» борется с «ветряными мельницами», как Дон-Кихот. «Зациклившись» наличном, на микроскопическом опыте, повседневный человек, не отрицая макроскопического уровня, отказывается воспринимать макрологику. Найдя точку отсчета в эгобытоцентризме, невозможно уже мысленно не перекраивать макромир в соответствии со своими представлениями. Причем здесь нет специальной подмены одного уровня другим, нет желания объяснять макромир в каких-то иных терминах. Просто индивидуально-бытовое восприятие проецируется, переносится на все остальные явления, и тем самым специфика макроявлений аннулируется, объявляется абстракцией, абсурдом. «Неправильное понимание метода опросов и его результатов возникает, – согласно Э. Ноэль, – из-за переноса представлений, мыслительных привычек, опыта и ожиданий, относящихся к сфере индивидуального, на статистическую сферу или сферу признаков или в результате объяснения явлений, свойственных сфере признаков, понятиями, взятыми из сферы индивидуального» (Ноэль Э. Массовые опросы. С. 41).
          Бытующее, особенно в интеллигентских кругах, предубеждение против статистики требует специального анализа, но, по-видимому, с одной стороны, является гипертрофированным выражением эгоцентризма – тут явно абсолютизируется неповторимость отдельного Я, – но не вообще, а представителя определенной страты. С другой стороны, это может быть реакция на тоталитарные давления институтов и организаций, стремящихся «стричь всех под одну гребенку». Возможно, это своеобразная сублимация, неприятие того строя жизни, где человеческое достоинство измеряется лишь счетом в банке. Подобная склонность, сформировавшись, будет заявлять о себе в самых разных областях жизнедеятельности, в том числе и в области рождаемости.
          Практикуя любовь к одному-двум детям, трудно смириться с наличием многодетных семей, опровергающих всю философию собственного быта. Однако прямые санкции в отношении многодетных, существующие в быту, неизбежно трансформируются на уровне общественного мнения и могут косвенно отражаться в науке различным образом. Упор на автономность эмоций и страстей в зависимости от численного состава семьи, признание независимости любви и счастья от цифрового подхода к ним или даже мнение о невозможности количественного измерения их – вот некоторые формы противопоставления качества и количества.
          Данная тенденция как бы связывает по рукам и ногам исследователя и, разумеется, не способствует совершенствованию измерительных процедур и средств. Получается, что нельзя заниматься определением «оптимального» числа детей в семье как некоего компромисса между потребностями общества и личности; нельзя также изучать влияние численности семьи как малой группы на ее функционирование. В отечественной литературе не найти работ по исследованию воздействия очередности рождения на поведенческие характеристики человека, а также книг по изучению истории поколений с учетом состава семей и их судеб. К сожалению, никто не пытается сравнить жизненные коллизии «одиночек» и семейных людей, линии жизни разных семей.
          Изучая взаимообусловленность динамики и структуры семьи и одновременно внеинструментальные, социально-символические аспекты семейного поведения, можно добиться сбалансированного сочетания количественных и качественных методов исследования. Такое сочетание возможно, хотя анализ семейного символизма в большей мере окажется качественным, тогда как изучение семейной цикличности – количественным. Наметившееся в последние годы возрождение качественных методов социологических исследований не следует рассматривать с точки зрения их противопоставления количественным вообще. Надо лишь учесть тот бум опросов населения (в связи с избирательными кампаниями и увлечением маркетингом), который редуцирует социологию до «вопросомании», а социолога сводит к «анкет-чику», к учетчику мнений «обо всем».
          Именно этот «коленный рефлекс» социолога – профессионального «задавателя» вопросов – часто вызывает нарекания, а не якобы «усталость» от оперирования статистическими данными и обобщениями. Нужно не усиление внимания к микроскопическому, к уникальному, к отдельным «деревьям», из-за которых всегда «леса» не видно, а увеличение числа индивидуально-монографических исследований и методов наблюдения. Эти трудоемкие виды качественного анализа возрождаются как реакция на засилье массовых выборочных опросов, как желание дополнить упрощенно-схематическое представление об индивидуальном чем-то живым и полнокровным. По-видимому, за разговорами о ценности качественных методов стоит именно это обстоятельство. Потребность в адекватном объяснении социума через дополнение знаний о технологии социальных действий сведениями, расширяющими понимание всех значений жизненных обстоятельств, относящихся к результатам или последствиям действий, стремление к полнокровному объяснению явлений движут, в конечном счете, сторонниками качественных методов.

          1.5. ПРОБЛЕМЫ КОНСТРУИРОВАНИЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ СЕМЬИ
          В социологии нет никакой «количественной» парадигмы и, следовательно, не может быть перехода к «качественной», о чем говорят некоторые ученые. Научное развитие идет не по пути количественного накопления данных и затем постепенного обобщения их в теории. Теория всегда задавала тон в социологии, и задача исследователя заключалась в операционализации основных тезисов и терминов, т. е. в переводе теоретических положений и гипотез на язык измерительных средств (См.: Лекции по методике конкретных социальных исследований / Под ред. Г.М. Андреевой. МГУ. 1972. С. 4-55; Куприян А.П. Методологические проблемы социального эксперимента. МГУ. 1971. С. 6-12; Ядов В.А. Социологическое исследование. Самарский ун-т. 1995. С. 20-79). Конечно, предпринимались попытки исследований «наобум», без опоры на какую-либо теорию ввиду отсутствия таковой, но в подобном случае колоссально возрастала роль обиходных концепций, имплицитного использования при разработке инструментария общежитейских интерпретаций изучаемого феномена.
          Как бы ни была развита социальная статистика, ее данных всегда недостаточно для анализа социологических явлений. Отдельные отрасли социологии могут отличаться друг от друга объемом статистических показателей (особенно повезло тут демографии, меньше – социологии семьи), но выявление побуждений к каким-то социальным действиям, как правило, не подлежит статистическому учету. Социологам приходится самим создавать собственную статистику, но ограниченную размером выборочной совокупности респондентов или какого-то массива документов. Измерение ценностных ориентации, установок и мотивов не имеет численно определяемых признаков и поэтому относится к измерению такого качества, которое, в отличие от событий и фактов, не характеризуется количественной определенностью.
          Основная трудность для социолога заключается в необходимости каждый раз заново при операционализации теоретических терминов придумывать индексы, позволяющие осуществлять количественные манипуляции. Опасность операционализации в том, что разрабатываемые операции по приспособлению исследуемого «качества» к индексированию могут увести от измерения требуемого объекта и привести к измерению какого-то другого, но выдаваемого за искомый. «На этом пути, – отмечает Г.М. Андреева, – легко отвлечься от содержательного анализа, предлагаемого социологической теорией, так что итог окажется неудовлетворительным и филигранная техника математического аппарата придет в противоречие с произвольно интерпретированными переменными» (Андреева Г.М. Ук. соч. С. 16).
          Разителен контраст между шлифовкой социологических инструментов и пренебрежением теорией. Иногда складывается впечатление, что поглощенность техникой исследований, успех при разработке все более изощренных методик служит как бы доказательством профессионализма, но, увы, ложного, понимаемого лишь как получение «права на выдумку» любых истолкований социологического содержания изучаемых явлений. Разумеется, многозначность социальных феноменов ведет к плюрализму концепций, а сложность верифицируемости (проверяемости) их якобы оправдывает обособленное существование самих по себе социальных явлений и теорий их развития. Действительно, социологу легче добиться признания среди специалистов благодаря успехам в методике, чем в теории, – в первом случае есть критерии оценок, есть «твердая почва» под ногами, а не «трясина» гипотетических построений. Во всяком случае, по отношению к собственным теориям не наблюдается такой же требовательности к деталям, что и при разработке технических приемов.
          В социологии и демографии семьи тщательность и скрупулезность в отладке даже мельчайших деталей инструментария соседствуют парадоксальным образом не просто с невниманием к теоретическому аппарату, а с игнорированием критического подхода к процедуре научного анализа. В этом следует видеть опять же влияние личной семейной жизни ученых, представляющих, как правило, средние классы общества. Бытующие в этой среде трактовки обыденных семейных действий с необычной легкостью становятся постулатами теорий, приобретающих попутно концептуально-технологическое «оперение». Поэтому должна всячески приветствоваться любая попытка привлечь внимание к процессу выработки содержательных выводов, к необходимости совершенствования всех узлов и звеньев познавательного механизма, к строгому соблюдению правил построения теории.
          С этой точки зрения трудно недооценить имеющиеся в отечественной науке единичные работы подобного типа. К ним относится замечательная книга М.С. Мацковского по проблемам систематизации переменных, соотнесения теоретического и эмпирического уровней при развертывании социологического объяснения в рамках специальных теорий брака и семьи, но, к сожалению, она оказалась не востребованной в атмосфере попустительства «ползучему эмпиризму». В демографии такая же судьба постигла фундаментальную работу В.А. Борисова «Перспективы рождаемости», где автор проявляет обостренный интерес к языку междисциплинарного исследования, к концептуальному аппарату, способному продуцировать социолого-демографические объяснения обратных корреляций между условиями жизни и числом рождений в семьях (Мацковский М.С. Социология семьи. Проблемы теории, методологии и методики. М., 1989; Борисов В.А. Перспективы рождаемости. М., 1976).
          В зарубежной социологии семьи, прежде всего в американской, с конца 50-х годов благодаря усилиям крупнейших социологов Р. Хилла и У. Гуда началась систематическая разработка теории. Более того, под влиянием идей Г. Зеттерберга по конструированию теорий (Zetterberg H. On theory and verification in sociology. N.J., 1965; см. также: Хилл Р. Современные теории в исследовании семьи. Социальные исследования. М., 1970) в социологии семьи сформировалось целое направление, возглавляемое Р. Хиллом, а И. Най совместно со своими учениками применил технику конструирования теории в трех областях социологии семьи: в объяснении ранних браков, семейной стабильности, размера и численности семьи (Цит.: Handbook of Marriage and the Family. Sussman M., Steinmetz S. N.Y.-London, 1987. P. 81).
          Наметившаяся тенденция к тщательному продумыванию терминологического аппарата и концептуальных связок, к осмыслению процедур социологического объяснения не затронула конвенциональных основ семейных теорий. Склонность к объективизму, к инструментально-позитивистскому взгляду на мир семейности не сопровождалась феноменологическим осознанием роли представлений в формировании теорий разводимости, заключения брака, планирования семьи и т. п. По свидетельству Д. Томаса и Джин Уилкос – соавторов тысячестраничной энциклопедии по социологии семьи в США, – «в то время как в философии и социологии науки совершился переворот от объективистского подхода к теории, теория семьи парадоксальным образом продолжала двигаться в противоположном направлении» (Handbook of Marriage and the Family. P. 88).
          В 60-е и 70-е годы – время бурного развития социологической герменевтики и этнометодологии (Герменевтика – искусство интерпретации: этнометодология – стратегия изучения привычного, как будто это совершенно чужой, незнакомый мир. Этнометодолог не может уподобляться путешественнику, тычащему пальцем в разные предметы и получающему на вопрос «Что это?» один и тот же ответ, означающий на туземном языке «палец»), популярности и даже моды на феноменологическую критику основ традиционной социологии, американские социологи семьи, находившиеся в гуще этого теоретического бума, продолжали с удивительным постоянством держаться подальше от очередного увлечения своих коллег. Для студентов, интересующихся историей социологии, это очень интересная и совершенно неизученная тема.
          Единственная работа Р. Мак Лайна и А. Вейгерта с призывным заглавием «Вперед к феноменологической социологии семьи» (Мс Lain R. & Weigert A. Toward a Phenomenological Sociology of Family. Contemporary theories about the Family. Vol. 2. Ed. W. Burr a. o. New York, 1979) не нашла отклика в 80-е годы, и только на исходе 90-х гг. можно сказать, что дело сдвинулось с мертвой точки и расцвет анализа истории жизни семей, современного семейного фольклора, разного рода семейных архивов и т. д. предвещает в будущем появление новой фамилистической социологии, не замутненной пятнами домашней премудрости.
          Таким образом, микросоциология семьи не редуцируется к количественному подходу, не предлагает лишь описания статистических, документальных данных и объясняет не только «эмпирические факты», полученные в исследованиях, а и соотносит в рамках теории исследовательскую информацию с гипотетически-интуитив-ной. В пределах ее предмета нет «низших» или «высших» теорий, нет обобщений сугубо «эмпирических» либо «теоретических», в ней конструируются и средства (инструменты, методы) исследования, и теории исследуемых объектов.
          Внимание к процедурам конструирования познавательных средств и объяснительных приемов позволяет произвести «очищение» концептуального аппарата от всего наносного, предвзятого, обиходного. Если измеряемые признаки фамилистических явлений образуются в ходе операционализации терминов, то ступени объяснения семейных явлений соответствуют уровню объекта изучения. Одно дело – объяснение внутрисемейных взаимоотношений, ведущих к устойчивости или распаду семьи, и другое дело – объяснение роста разводимости, включающее внутрисемейную дезорганизацию как звено в цепи объяснений, учитывающих рост профессиональной занятости женщин, изменение жилищного законодательства и другие обстоятельства.
          Микромир семьи специфичен, обладает параметрами, которые неуместны или незначимы в макромире социальных институтов. Частный мир семьи, становящийся доступным, увы, взглядам посторонних, особенно представителей разного рода служб и организаций, т.е. делающийся все менее приватным, все более открытым внешнему миру, нуждается в своего рода приватизации, если не желает раствориться вовне. Именно это качество внутрисемейных отношений, называемое иногда «интимностью» (Голод С. Социально-психологические и нравственные ценности семьи. Молодая семья. Ред. – сост. А.И. Антонов. М., 1977. С. 52), и характеризует специфику объекта микросоциологии семьи, той его части, которая больше относится не к инструментальным аспектам, а к социально-символическим значениям семейности.
          Микромир семьи основан на непосредственных контактах, в каждой ситуации наблюдается уникальное своеобразие участников. Мир близких людей построен на первичности отношений в отличие от контактов на улице, транспорте, где вторичное общение ограничивается интеракциями ролей, взаимодействием функций или функционеров. Проникновение в приватную микросреду, так сказать без приглашения, осуждается, официальные лица несут за это ответственность.
          Социологи в соответствии с профессиональной этикой не могут не учитывать того, что многие социокультурные нормы как бы отменяются в лоне семьи и дома и что тут возникают правила для своих и чужих, социально контролируемые (Рапопорт С. О системе норм семейного поведения. Молодая семья. С. 57). В культуре особая роль гостя, сопровождаемая повышенным вниманием к нему со стороны домочадцев; почетное место, отводимое посетителю, является общекультурным поощрением главы семьи, остающимся хозяином дома независимо от высоты социального положения гостя. Однако защита культурой приватной жизни не смогла противостоять вмешательству государства и социальных институтов в семью.
          Собственно говоря, микроисследование семьи не может проходить мимо подобного вмешательства, хотя иногда само социологическое изучение приватного семейного «климата» рассматривается, увы, как форма вторжения. Следует отметить, что аморальным является не научное исследование микромира семьи, а такое практическое использование знаний, которое может привести к манипулированию поведением семей. Социолог обязан постоянно помнить о приватности микромира семьи, поэтому важно различать «инструментальную» социологию, сосредоточенную на «механизме» возникновения результатов действий и «понимающую» социологию семьи, стремящуюся действительно объяснить особый мир приватного с помощью специальных методов.
          Научное познание условно, конвенционально, относительно. Инструменты исследования влияют на получаемые результаты, сам по себе объект изучения – абстракция, наделяемая свойством реального, объективного существования. Социология семьи не изучает отдельные единичные роды, рождения, браки, разводы. Она исследует динамику этих событий, соотнесенных с параметрами времени, пространства и совокупности событий. В зеркале социологии отражаются процессы рождаемости, детности, брачности и т. д., тенденции их изменений, факторы направленности этих процессов, соотношение семейных и одиночно-холостяцких элементов современного образа жизни. При этом различение макро– и микрообъекта исследования весьма относительно. Например, «причины» семейных изменений можно исследовать лишь в рамках методологически сложно структурированной процедуры социологического объяснения.
          Детальный анализ микро– и макропеременных взаимно дополняет друг друга в единой системе объяснения, логически непротиворечиво фиксирующей связи между субъективной и объективной реальностью семьи. Наличие множества минитеорий семьи предполагает поэтому в учебных пособиях изложение не одной, а нескольких теорий той же, к примеру, нуклеаризации, дабы убеждение в правильности какой-либо точки зрения строилось не на вере, а на сопоставлении «аргументов и фактов».
          Итак, различия макросоциологии и микросоциологии семьи относительны, и, как бы они ни объяснялись, в исследованиях эти отличия дополняют друг друга. Если предметом анализа становятся приватные семейные интеракции, то результаты их ведут к коллективным, макросоциологическим нормам поведения. Одновременно статистические тенденции семейных макропроцессов находят объяснение лишь в сопоставлении с феноменами микроориентаций, установок, мотивов семьи, семейного МЫ.
          Это нераздельное сочетание макро– и микроуровней объекта изучения свидетельствует о том, что семья не является простым промежуточным элементом в обществе, проводником общественных влияний. Само общество, если видеть посредническую роль семьи, всего лишь поле пересечения миллионов семейных воль. Хорошо сказал об этом известный французский социолог Луи Руссель: «...существует вымышленное противопоставление тех, кто считает, что отношения между супругами отражают только влияния общественных структур, тем, кто полагает, что все определяется частными интеракциями. Тогда бы не было противопоставления макросоциологии и микросоциологии. Это два пути, ведущие к одному и тому же перекрестку: анализ взаимодействия обнаруживает «правила игры», находящиеся вне семьи, тогда как изучение общественных норм и регуляторов поведения приводит к способам их микровосприятия и осуществления в семейной жизнедеятельности» (Roussel L. La familie incertaine. Paris, 1989).
          Тем не менее, различение макро– и микрообъектов при социологическом изучении семьи облегчает применение феноменологического подхода и, привлекая внимание к символике семейности, вскрывает типичные интерпретации семейных событий, проникающие из повседневности в научные объяснения и в обоснования тех или иных методов исследований. Другими словами, соблюдение современных требований и канонов социологического анализа предохраняет, по мнению П. Бергера и Т. Лукмана, от искажающих воздействий «как социологизма, так и психологизма» (Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 299), а эта «двойная угроза» в сфере фамилистики весьма ощутима. Социологизаторы ныне уповают на социальный perpetuum mobile, который якобы спасет от кризисных тенденций, а психологизаторы (Психологизация социологии семьи отмечается некоторыми теоретиками феминизма. Например, Мэри Осмонд подчеркивает решающую роль макросоциетальных факторов, внешних по отношению к семье, и показывает свертывание «конвенциальной социологии семьи» до рамок социально-психологического подхода: Handbook of Marriage and Family. P. 119), размывая границы семьи до «влечения сердец», убеждают себя в сверхценности многообразных форм «осколочной семейности». Есть еще одно преимущество рассмотрения семьи как под микроскопом – углубление вдиспозиционную регуляцию (См: Ядов В.А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975. С. 93) семейного поведения очерчивает диапазон взаимовлияний природного и социального. Например, анализ рождаемости на макроуровне по схеме «стимул – реакция», минуя репродуктивное поведение, как правило, ведет к инстинктивизму, когда высокая или низкая рождаемость связывается с отсутствием либо наличием «инстинкта размножения». Обиходная интерпретация репродуктивных мотивов как «естественно природных», т.е. неизменных, вечных и т.п., исключает ведущую роль социального.
          Микроскопическое исследование скрупулезно в том смысле, что четко устанавливает взаимосвязи репродуктивного, контрацептивного и сексуального видов поведения и показывает, что биологически возможное для индивида и пары (плодовитость) (Борисов В.А. Перспективы рождаемости. С. 19. Рождаемость есть реализация плодовитости; снижение рождаемости происходит при неизменно высоком ее потенциале, но под влиянием ослабления потребности в детях, сверхнизких установок на число детей) оказывается социально неприемлемым для личности и семьи. Реализация плодовитости поэтому всегда неполная, т.к. сокращение числа детей вплоть до бездетности не таит угроз телесному самосохранению индивида. Добровольная и безопасная для личности бездетность, раскрываемая на микроуровне, создает (исследуемую на макроуровне) возможность конструирования доселе неведомой человечеству социальной реальности – нового феномена массовой бездетности.
          Социальная организация семьи как нечто целостное может пониматься подобно микромиру, отражающему макромир социума. В человеческом опыте постоянным является взаимопроникновение этих миров, и социологу, чтобы разобраться во всем этом, надо держать в уме двойственное проявление феномена, именуемого семьей. Однако не все так просто с этой двойственностью.
          Питер и Бриджит Бергеры, в своем учебнике по социологии (Berger P. and Berger В. Sociology: A biographical Approach. Penguin Books, 1976. P. 13) приводят любопытную притчу о пьянице, который, сидя на тротуаре возле урны, долго старался обхватить ее руками. Наконец, ему это удалось, и он расплылся в улыбке. Но торжество затем сменилось растерянностью, и, не разнимая рук, он прошептал почти с ужасом: «Люди. Я окружен!».
          Человек подобно этому пьянице-философу держит в руках Вселенную, мыслями-молниями мгновенно проникая на столетия в прошлое и будущее. Но ему все время почему-то кажется, что он микроскопическая часть того, что поддерживается его же руками.



          ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ГЛАВЫ 1
          1. В социологии семьи объект изучения зависит от познавательных средств исследования и от вовлеченности самого социолога через личный опыт семейной жизни в собственно объект исследования. Это заставляет обратить внимание на «внутреннюю лабораторию» ученого, скрытую от потребителей его продукции и зачастую от него самого.
          2. Освоение социологии семьи предполагает постепенный отказ от личного взгляда на мир семьи. Первая заповедь фамилиста – категорически запретить себе проецирование своей частной позиции на сферу профессиональных интересов. Отсюда высока роль теории и методологии исследования в социологии семьи.
          3. Макро– и микросоциология семьи подразделяется прежде всего по уровню объекта изучения. Макросоциология семьи изучает социальный институт семьи со стороны эффективности выполнения им функций по отношению к обществу. Она исходит из посреднической роли семьи в конфликте личности и общества, в «профилактике» индивидуализма и тоталитаризма. В сохранении семьи, обоюдной заинтересованности в ней личности и общества социология видит средство от сползания к тоталитарности и эгоцентризму.
          4. Микросоциология семьи фокусируется на уровне семейно-групповом. Семья берется как малая группа, но не одна какая-либо семья, а семья отдельная. Микросоциолог как анатом, препарирующий отдельный организм и получающий представление о строении и функционировании данного вида, также пытается найти нечто общезначимое в жизненных историях семей, в многообразии семейного поведения. Используя биографический подход, можно анализировать семью по стадиям ее жизненного цикла от возникновения до распада, но в контексте всей совокупности семей. Описание отдельных случаев при такой перспективе, когда
одновременно учитывается все пространство семейных событий от «старта до финиша», позволяет определить весь спектр семейных судеб и статистически выявить наиболее типичные конфигурации жизненных историй семей.
          5. Анализ жизненного цикла и выявление тем самым магистральных направлений семейной динамики – одна сторона микросоциологии семьи. Другая – изучение семейного поведения (брачного, репродуктивного, социализационного и самосохранительного).
          6. Исследование динамической оси (семейного цикла жизни) и структурное измерение семьи (структура результатов семейного поведения) не исчерпывают собой всего объекта микросоциологии семьи в силу их инструментального характера. Представление о технологии осуществления действия, семейной интеракции оставляет в тени огромную зону неинструментальных явлений, социально-символических интерпретаций семейной жизнедеятельности, бытующих в практическом, обиходном бытии.
          7. В расшифровке обыденных интерпретаций членами семьи их семейного поведения заключается социально-символический аспект микросоциологии семьи. Подобный анализ направлен не на выяснение причин действий, а на понимание самих по себе мнений респондентов. Феноменологическая критика стереотипов здравого смысла, относящихся к рождению детей, вскрывает популярность инстинкти-вистских представлений и их влияние через общественное мнение на исследователей семейных отношений.
          8. Объект микросоциологии семьи состоит из динамики семейных интеракций и семейной структуры (инструментальный аспект) и из стереотипов обиходной семейности (символический аспект). Количественные методы исследования чаще ассоциируются с инструментальным аспектом, а качественные – с символическим, но это неверно. Например, феноменологический анализ стереотипов предполагает не только качественный, но и количественный подход – статистическую оценку распространенности тех или иных иллюзий.
          9. В микросоциологии семьи существует опасность подмены ее объектов – семьи, семейных интеракций и структур – единицей категориальной, агрегативной – индивидом. Редукция семьи к индивидам – престарелым, инвалидам, больным и т.п. особенно в связи с необходимостью их социальной защиты и поддержки, невольно способствует «медикализации» социологии семьи. В связи с этим обостряется вопрос о самом определении семьи, тем более что некоторые экономисты и юристы начинают сводить семью к «домохозяйству одиночек», а социологи к «двум индивидам», один из которых зависим от другого (мать с ребенком). Но нуклеарная семья в принципе не может иметь меньше трех нуклеарных позиций (мать – жена, отец – муж, ребенок – сын или дочь), и поэтому даже арифметически семья не может состоять меньше, чем из трех человек, т. е. однодетная семья – это предел количественного «сжатия» семьи.
          10. Противопоставление количественного и качественного подходов взамен их применения по принципу дополнительности не способствует прояснению истины. В социологии и демографии семьи иногда количество членов семьи, детей противопоставляется «качеству» семейных отношений либо «качеству» воспитания детей. Вопреки данным социальной психологии по изучению малых групп, обиходный стереотип «лучше меньше, да лучше» в теориях семьи возводится в ранг самоочевидной истины («лучше один ребенок, но лев, чем много детей-зайчат»), Однако неприязнь к многодетной семье питается присущей людям неприязнью к множеству вообще. Боязнь обезлички сказывается на отрицательном отношении людей к статистике и к выборочному методу, что хорошо показано в фрагментах из работы Э. Ноэль.
          11. Возросший в последние годы в науке интерес к качественным методам следует рассматривать не в контексте противопоставления количественному подходу, а в связи с бумом социологических опросов и «анкетоманией». Вместе с тем, акцент на качественный анализ семейных биографий усиливает значение теории. Это в свою очередь предполагает последовательное проведение принципа феноменологической редукции, ибо исследование отдельных жизненных историй семьи может быть связано с подспудной эксплуатацией здравого смысла.
          12. В зарубежной и в том числе американской социологии семьи акцент на теории, на, так сказать, технику конструирования теорий, особенно в области брачного выбора и стабильности семьи, в шестидесятые годы не сопровождался, увы, феноменологическим осознанием роли обыденных представлений о семейности. При резком повороте социологии науки и теоретической социологии от объективизма и позитивизма в сторону социологической этнометодологии можно было бы ожидать появления «феноменологической социологии семьи». Семейная теория, как заметил кто-то из комментаторов, «продолжала двигаться в обратном направлении».
          13. Микросоциология не редуцируется к количественному анализу, не дает лишь описания статистических, документальных данных. Здесь объясняются не только эмпирические «факты», полученные в исследованиях, но и «законы», а также соотносится в рамках теории (феноменологически «очищаемой» от житейских стереотипов) исследовательская информация с гипотетически-интуитивной. Микросоциология семьи должна конструировать и средства (инструменты, методы) и теории исследуемых явлений. Внимание к процедурам конструирования познавательных средств и к объяснительным приемам позволяет избавиться от всего наносного, предвзятого, обиходного в концептуальном аппарате.
          14. Поскольку измеряемые признаки фамилистических явлений образуются в ходе операционализации терминов – элементов тех или иных теорий (включающих в себя обыденную символику), то звенья или ступени объяснения семейных явлений соответствуют уровню объекта изучения. Одно дело, например, объяснение внутрисемейных отношений, ведущих к распаду семьи. Другое дело – объяснение роста разводимости, включающее внутрисемейную дезорганизацию как звено в цепи объяснений, учитывающих рост профессиональной занятости жен-матерей, изменение жилищного законодательства и другие обстоятельства.
          15. Важно различать инструментальную социологию семьи, сосредоточенную на механизме возникновения результатов семейной жизнедеятельности, и понимающую социологию семьи, стремящуюся действительно понять особый мир приватного «домоубежиша» с помощью теорий и методов, приспособленных к своеобразию объекта. Частный мир семьи, делающийся все менее приватным из-за вторжения разного рода служб и организаций все более нуждается в подлинной приватизации. Тем не менее, приватный характер семейных отношений образует специфику объекта микросоциологии семьи в отличие от макрообъекта (институциональные изменения семьи).
          16. Различение макро– и микрообъекта исследования в единой социологии семьи относительно. Оно служит поиску причин семейных изменений в рамках методологически сложно устроенной процедуры социологического объяснения, в контексте иерархии концептуально-терминологических связок между переменными семьи институционального, группового и индивидуального уровней.
          17. Вместе с тем, различение макросоциологии и микросоциологии семьи необходимо для углубления знаний о феномене семьи и о самом обществе во избежание как социологизма, так и психологизма.

          КЛЮЧЕВЫЕ ТЕРМИНЫ
          Автономизация индивида
          Биографический подход
          Брачное поведение
          Выборочные исследования
          Выборочный метод
          Инстинктивизм
          Инструментальный подход
          Интерпретационная социология
          Качественный и количественный подходы
          Конвенциальные интерпретации – в согласии с другими людьми, учеными или воззрениями и концепциями произведенные суждения
          Конструирование теорий
          Макросоциология семьи
          Матримониальное поведение
          Медикализация микросоциологии семьи
          Метод понимания
          Микросоциология семьи
          Нуклеарная позиция
          Обыденные интерпретации
          Психологизм
          Репродуктивное поведение
          Респонсивность – восприимчивость, отзывчивость
          Рефлексивная социология – соединяющая самокритику социологов и социологического метода с критикой социальной системы
          Самосохранительное поведение
          Семейная терапия
          Семейное поведение
          Социализационное поведение
          Социализация и приватизация семьи
          Социальная демография
          Социальная дифференциация
          Социальная работа с семьями
          Социально-символический подход
          Социологизм
          Социометрия семьи
          Субъективная социология
          Терапевтический подход
          Фамилизм – термин, обозначающий направленность системы взаимосвязанных ценностей на семью и семейный образ жизни; на уровне общества, социальных институтов, общностей, групп, индивидов характеризует приоритет ценности семьи и детей перед всеми остальными ценностями
          Фамилистика – общая наука о семье и о семейных феноменах, общее обозначение всех наук, исследующих те или иные аспекты фамилистических явлений. В узком смысле – дисциплина, занимающаяся изучением фамилизма
          Фамилистическая культура – просемейная или же «семьецентристская» культура, цивилизация; в этом смысле также говорят о просемейных, фамилистических движениях, партиях, ассоциациях и т. п.
          Феноменологическая социология семьи
          Формальная демография
          КНИГИ ДЛЯ ОБЯЗАТЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ
          АНТОНОВА. И., МЕДКОВ В. М. Социология семьи. М., 1996. Многие термины и положения, используемые в этом учебнике, авторами разъясняются подробно, и этот учебник следует рассматривать в качестве первого тома по курсу социологии семьи, а настоящее пособие –как второй том, как продолжение курса.
          БЕРГЕР П. Приглашение в социологию. М., 1996. Прекрасное введение в феноменологическую социологию, в методологию социологического понимания человека и общества.
          НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ. М., 1978. Это первое, переведенное на русский язык изложение английскими учеными феноменологической ориентации в социологии, довольно-таки трудно воспринимаемое, но необходимое для освоения данного курса.
          МАЦКОВСКИЙ М. С. Социология семьи: проблемы теории, методологии и методики. М., 1989. В монографии представлена система категорий и понятий, используемых в теоретических и прикладных исследованиях семьи, показаны пути конструирования специальных теорий брачно-семейных отношений, обсуждается процесс операционализации понятий и построения системы переменных. Эта книга будет часто упоминаться на страницах данной книги.
          ПЭНТО Р., ГРАВИТЦ М. Методы социальных наук. М., 1972. Энциклопедического характера книга профессоров Парижского университета, в которой огромный раздел отведен методу анализа документов.
          СОЦИОЛОГИЯ. Отв. ред. Г.В. Осипов, Л.Н. Москвичев. М., 1995. Учебник для вузов с большими разделами по структуре социологического знания и по типам социологических теорий, по методам социологии.
          ВВЕДЕНИЕ В ПРАКТИЧЕСКУЮ СОЦИАЛЬНУЮ ПСИХОЛОГИЮ. Отв. ред. Ю.М. Жуков и др. М., 1994. В книге имеется содержательный раздел по характеристике качественных методов исследования, а также по гуманистической экспертизе.

          КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ
          1. Существует ли семья? Может быть, «семья» лишь слово, удобное для объединения разного рода образов и представлений, связанных с браком, рождением детей и разводом? Семья: чем она является на самом деле, действительно ли семья специфический объект изучения в социологии? Семья в прошлом, настоящем и будущем – это одно и то же, или речь идет о разных сущностях? Является ли объединение людей в семью специфическим по форме и характеру ассоциации, т. е. отличающимся от других объединений и групп, не сводимым к каким-либо уже имеющимся типам и видам социальных обшностей? Если это так, то какие специфически семейные различия не сводятся к социальным различиям «мужчина – женщина», «взрослый – ребенок», и т. п.?
          2. Какое семейное сходство не укладывается в близость по социальному классу, статусу, образованию и т. д.? Можно ли выводить из специфики выполняемых семьей в обществе функций специфику самой семейной ассоциации?
          3. Если общая социология изучает роль семьи в социуме и социальной структуре, нужно ли тогда выделять особую социологию семьи?
          4. Если сплоченность семьи подчиняется тем же законам, что и совместимость членов рабочих бригад, экипажей самолетов или футбольных команд, то стоит ли говорить о микросоциологии семьи? Если же семейные взаимодействия нельзя свести исключительно к групповым интеракциям, тогда выходит, что только микросоциология семьи не отражает общую социологию?
          5. Должна ли микросоциология применяться лишь к изучению традиционной семьи и традиционного брака, если заключение брака и брачных отношений регулируется «институционально», т.е. как бы без учета чувств, решающей роли сердечных влечений, и в соответствии с институциональными нормами и процедурами, присущими обществам прошлого?
          6. В каком смысле можно говорить о макро– и микроуровнях анализа семьи, о макро– и микротеориях?
          7. Какая дисциплина может считаться идеалом инструментального подхода? Возможна ли самостоятельная наука, сознательно прибегающая к заимствованиям из других наук для объяснения причин изучаемых ею явлений, исходя из принципиальной неспособности собственных познавательных инструментов и средств для этого?
          8. Являются ли стереотипные интерпретации семейных событий, по сути своей, «инструментальными»?
          9. Может ли индивид считаться единицей анализа семьи? Как можно схематически представить историческое смещение внимания социальных институтов с традиционной семьи на нуклеарную, на супружескую пару и т.д.?
          10. Что предлагается методологией науки взамен противопоставления количественного подхода качественному?
          11. В чем различие подходов социолога и клинициста?
          12. Какова суть социологического измерения семейных явлений?
          13. Возможна ли феноменологическая социология семьи?
          14. Соблюдение каких методологических требований позволяет избежать крайностей в объяснении семейных феноменов?

          ЛИТЕРАТУРА
          Андреева Г.М.К вопросу об отношениях между микро– и макросоциологией // Доклад на VII межд. соц. конгр. Изд. ИСИ АН СССР, 1970; Она же: О соотношении методов количественного и качественного анализа в эмпирической социологии // Социальные исследования. М., 1965. Она же: Современная буржуазная эмпирическая социология. М., 1965. О соотношении микро– и макросоциологии // Вопросы философии. 1970. № 7.
          Антонов А.И. Социология рождаемости. М., 1980.
          Бергер П. Приглашение в социологию: гуманистическая перспектива. М., 1996.
          Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995.
          Борисов В.А. Перспективы рождаемости. М., 1976.
          Голофаст В.Б. О взаимосвязи подходов в изучении семьи // Социологические проблемы семьи и молодежи. Л., 1972; Он же: Изменение семьи при капитализме // Семья как объект философского и социологического исследования. Л., 1974.
          Новые направления в социологической теории / Перевод с английского Л.Г. Ионина. М, 1978.
          Мацковский М.С. Социология семьи: проблемы теории, методологии, методики. М., 1989.; Он же: Современная американская семья как объект эмпирического исследования // США глазами американских социологов. М.,1982.
          Ноэль Э. Массовые опросы. М., 1978.
          Семья и Время. Раздел в: Социология и политология. Вестник МГУ. 1996.№3.
          Харчев А.Г., Мацковский М. С. Современная семья и ее проблемы. М., 1978.
          Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969.
          Янкова З.А. Городская семья. М., 1979.







         







         







         







         





         


          Глава 2
          ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИСТОКИ МИКРОСОЦИОЛОГИИ СЕМЬИ
          Взирая на высоких людей и на высокие предметы, придерживай картуз свой за козырек.
          Козьма Прутков
          2.1. Типология теоретических подходов к изучению семьи.
          2.2. Символический интеракционизм.
          2.3. Теория обмена.
          2.4. Этнометодология, феноменологическая социология.
          2.5. Психоанализ, психодрама и социометрия.
          2.6. Русская социология семьи.

          КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ
          Истоки микросоциологического исследования семьи идут от работ французского социолога Фредерика ле Пле (XIX в.) и американского социолога Эрнста Берджесса (XX в.). Основные социологические теории можно применить к изучению семьи следующим образом: теории конфликта и структурного функционализма относятся к макросоциологии семьи, а символический интеракционизм, этнометодология, теория обмена, психоаналитическая теория и социометрия – к микросоциологии семьи. Две последние теоретические традиции являются также признанной основой практической работы по изменению семейных отношений, тогда как первые три подхода сосредоточены в основном на объяснении семейных процессов, причем феноменологическое направление пытается избавить анализ от искажающего воздействия обыденных интерпретаций, продуцируемых повседневностью семейной жизни. В русской социологии семьи ощутимы семена интеракциониз-ма, социологии понимания и психоанализа, особо следует отметить влияние марксизма и марксистского феминизма на развитие отечественной социологии семьи в 20-х – 80-х гг. XX в.

          2.1. ТИПОЛОГИЯ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПОДХОДОВ К ИЗУЧЕНИЮ СЕМЬИ
          Среди социологов, пожалуй, не найти тех, кто ни разу не упомянул бы по какому-либо поводу семью, тем не менее ученых, специализирующихся в области социологии семьи, не так-то много. Хорошо это или плохо? По-видимому, ответ зависит от роли семейного измерения общества. В XIX в., когда ключ к настоящему и будущему связывали с очень популярной тогда темой происхождения человечества, семья оказалась в центре внимания не случайно. Ф. Энгельс (1820-1895) посвятил марксистской трактовке происхождения семьи отдельную книгу. В первой половине XX в., стремясь понять, как устроено общество, социологи рассматривали семью как стабилизирующий механизм. Основатель структурного функционализма Т. Парсонс (1902-1979) неоднократно обращался к теме семьи и написал вместе с Р. Бейлзом работу по социализации семьи.
          Однако, если искать тех, кто положил начало собственно социологии семьи, то прежде всего следует назвать имена французского социолога Фредерика Пьера Ле Пле (1806–1882) и американского социолога Эрнста Берджесса (1886-1966), одного из первых президентов Американского Национального Совета по семейным отношениям.
          Ле Пле поставил семью в центр интересов всей социологии, сделав ее независимой переменной по отношению к остальным социальным процессам. Более того, он единственный из социологов XIX столетия, кто восстал против либерально-демократической идеологии индивидуализма, эмансипировавшей индивида от семьи и превращавшей его в строительный блок государства [Отношение к семье «как школе деспотизма» (Дж. С. Милль), как к чему-то «реакционному» закладывалось также Т. Гоббсом, Дж. Локком, Жан Жаком Руссо – см. подробнее об этом: Carlson A. Liberty, Order and Family –The Family: Is it just another lifestyle choice! Davis J. London, 1993. P. 28]. Фундаментальным элементом общества является семья, корневая семья, по Ле Пле (родительская семья плюс репродуктивная семья, как правило, старшего сына) (См. о влиянии идеи корневой семьи Ле Пле на американских социологов : Carlson A. The Family is the fundamental unit of society. Morning Address to the International Conference on the Family. Melbourne, 1994). Социальный порядок и подлинная свобода зависят от роли семьи в обществе, корневой семьи, которая исключает ригидность патриархальной семьи и «эгоистический атомизм» современной, нестабильной семьи. Стремясь исследовать общество как естествоиспытатель, Ле Пле хотел понять причины социальных революций через «самоличное» изучение простейшей модели общества – семьи, через социальное возвышение и падение семей.
          В разных странах Европы им были составлены монографии нескольких сот семей из различных слоев и классов. Анализ бюджета семьи, связанный с количественным выражением жизнедеятельности семьи, явился толчком к разработке индексов образа жизни. Эти бюджетные обследования семей опирались на классификации семей от их возникновения до распада, т.е. предвосхитили концепцию жизненного цикла семьи как малой группы. Ле Пле уже как микросоциолог своими «монографиями» семей создал возможность разработки модели семейного поведения, позволяющей количественно фиксировать уровень жизни, использование социального времени и т.п.
          О влиянии Ле Пле можно судить по следующему факту. Карл Циммерман, друг Питирима Сорокина по Миннесотскому университету (им принадлежит внушительный трактат по социологии села), в начале 30-х годов повторил бюджетные исследования, и, хотя результаты не полностью совпали с данными Ле Пле, ему удалось установить, что система сельской семьи в силу ее близости к «традиционной» оказалась лучше адаптирована к эпохе Великой депрессии, чем урбанизированная семья (Zimmerman C., Frampton M. Family and Society. N. Y., 1935). Следует к этому добавить, что, по мнению видного американского социолога и историка семейных изменений Аллана Карлсона, Ле Пле явился родоначальником интеллектуальной традиции – Ле Пле – Карл Циммерман – Питирим Сорокин – Роберт Нисбет, – которая усматривает истоки любых разновидностей тоталитаризма в упадке семьи и которая переориентирует социальную науку с «индивидоцентризма» на семью как исходную «клеточку» социума, относя семейные изменения к важнейшему фактору социальной истории (Carlson A. From cottage to work station. San Francisko, 1993. P. 5).
          Э. Берджесс, определявший семью как «единство взаимодействующих личностей» и увидевший в крахе «традиционной» семьи не институциональный кризис семьи вообще, а лишь «усиление» эмоциональных опор брака, и тем самым института супружества как автономного от семьи социального образования, стал лидером социально-психологической перспективы в изучении семьи как микрогруппы.
          Не без влияния Э. Берджесса все рутинное, безальтернативное в семье стало отождествляться с институциональным в смысле отсутствия свободы выбора, подчинения членов семьи диктующим им все действия социальным нормам-образцам. При этом нормы-принципы, предполагающие выбор поступков, имплицитно закреплялись лишь за «товарищеской» семьей, якобы с ее преимущественно партнерскими отношениями. Надо заметить, что ликвидация семейного производства и производственной функции семьи отнюдь не означает одновременного «усиления» функции эмоциональной привязанности, «упрочения» семьи как «психологического убежища» – есть и другие точки зрения на сей счет. Переход к семье, где оба супруга работают не в семейном домопроизводстве, а по найму, не ведет автоматически к «равноправию» супругов. Вместе с тем, возможное изменение внутрисемейного «климата» не лишает межличностные отношения в семье их семейно-институцио-нального характера.
          Тезис Э. Берджесса о переходе семьи-института к супружескому партнерству и товариществу нельзя трактовать как переход от семьи-института к семье, переставшей быть социальным институтом. Речь идет об изменении в рамках семьи-института характера групповых взаимоотношений между супругами и всеми членами семьи. Таким образом, Э. Берджесс говорит о смене типов семьи как малой группы внутри социального института семьи. В этом смысле можно сказать, что было угадано возникновение нового стиля семейных отношений, новое распределение семейных ролей. Распространение семей с двумя работающими родителями сопровождалось изменениями в числе детей, в брачности и разводимости. Поэтому Э. Берджесс как бы предвосхитил обособление супружества в качестве потенциально нового института, что становится реальностью лишь в условиях кризиса и краха семьи как социального института.
          Расщепление прежнего институционального единства родительства – супружества – родства на автономные от семьи и друг от друга части действительно связано с разрушением семьи как таковой. Разумеется, можно (как это и делается сегодня) бесконечно расширять границы семейности и смягчать научные критерии семьи (конституирующие семью по эффективности выполнения социетальных функций рождения и социализации детей), резервируя слово «семья» для обозначения «остатков, осколков» семейного образа жизни. И тогда супруги без детей, один родитель с ребенком, родная тетя с осиротевшим племянником, дедушка с внуком и т.п. могут зваться «семьей» в социальных науках, в том числе и в социологии семьи, давно уже перегруженной обиходными интерпретациями.
          Во второй половине XX века в социологии семьи, благодаря стараниям Р. Хилла [Хилл Р. (1921-1985), основатель единственного в мире факультета социальных наук о семье в Миннесотском университете (г. Миннеаполис и г. Сент-Пол, Миннесота, США), начиная с 1972 г. несколько раз побывал в России; вместе с видным ученым и первым редактором социологического журнала «Социологические исследования» А.Г. Харчевым (1922-1987) выступил с инициативой совместного проекта семейных социологов двух стран, успешно осуществленного в 1987-1994 гг. (См. книги, изданные участниками проекта: в США – Family Before and After Perestroika. N.Y., 1994 и в России: Семья на пороге третьего тысячелетия – российская и американская перспективы / Под ред. А.И. Антонова и М.С. Мацковского. М., 1995)], направленным на создание системных теорий, учитывающих разные уровни изучаемого объекта, были предприняты попытки создания концептуально-терминологического аппарата, способного органично соединить исследование семьи одновременно как института и малой группы (Хилл Р. Современные тенденции в теории семьи. Социальные исследования. Вып. 4. М., 1970). Тем не менее, продолжает сохраняться до сих пор подразделение всей имеющейся дюжины теорий на макро– и микросоциологические. К первым относят обычно структурно-функциональный анализ и теории конфликта, ко вторым – символический интеракционизм, теорию обмена и феноменологическую теорию (или этнометодологию). Перед тем как обратиться к рассмотрению (конечно, весьма сжатому) микротеорий, хотелось бы еще раз отметить, что выделение микро– и макросоциологических подходов конвенционально и что имеется множество иных классификаций.
          Одна из них получила широкую известность и породила множество модификаций, в т.ч. и в области социологии семьи. Это – типология теорий американских социологов Г. Баррела и Г. Моргана, выделяющих четыре блока теорий в зависимости от ориентации субъективистского и объективистского планов и от радикального или умеренного характера преобразований социума (см. схему 2.1). На схеме все теории подразделяются на те, в которых исходным является индивид как первичный элемент с его субъективной устремленностью, и те, которые исходят из социального мира, независимого от индивидов и от их субъективных интерпретаций.
          Схема 2.1.
          ТИПОЛОГИЯ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПАРАДИГМ БАРРЕЛА И МОРГАНА
          Социология радикального изменения
          Субъективистская ориентация РАДИКАЛЬНЫЙ ГУМАНИЗМ РАДИКАЛЬНЫЙ СТРУКТУРАЛИЗМ Объективистская ориентация
          ИНТЕРАКЦИОНИЗМ
          ФУНКЦИОНАЛИЗМ
          Социология регулирования

          (Burell G. and Morgan G. Sociological Paradigms and Organisational Analysis, London, 1979.)

          Каждая из этих групп, в свою очередь, может состоять из теорий, ориентации которых тяготеют к радикальной перестройке социума и самих концептуальных парадигм, и теории, которые концентрируются на функционировании, стабильности, регулировании социума и на взаимной дополнительности (а не конкуренции, антагонизме) альтернативных подходов. По этой типологии вышеназванные микросоциологические теории попадают в разряд теорий, нацеленных на лучшее понимание статус-кво.

          Феминистские теории, учитывая их внимание к социетальным факторам, скорее всего должны быть отнесены к радикальной социологии. Однако аксиоматическое восприятие реальности как проекции мужской картины мира и отсюда конвенциальное требование перестройки всего на женский лад заставляют учесть эту гендерно-инди-видную революционность и отнести феминизм к группе критической социологии (см. схему 2.2). Критическо-наступательный дух феминизма столь силен, что отодвигает на второй план его объяснительную (с позиции индивида-женщины), интерпретационную функцию.
          Схема 2.2.
          ОСНОВНЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ИЗУЧЕНИЮ СЕМЬИ
          СУБЪЕКТИВИСТСКИЙ ВЗГЛЯД ОБЪЕКТИВИСТСКИЙ ВЗГЛЯД
          на социальную реальность
         


          Ориентация на радикаль-ное измене-ние
          КРИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ
          Экзистенциализм
          Критическая теория
          Социология науки РАДИКАЛЬНАЯ СОЦИОЛОГИЯ
          Марксизм
          Радикальный структурализм
          Теория конфликта
          Ориентация на регулирование ИНТЕРПРЕТАЦИОННАЯ СОЦИОЛОГИЯ
          Этнометодология
          Символический интеракционизм
          Феноменология ФУНКЦИОНАЛИСТСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ
          Теория социальных систем
          Структурный функционализм
          Теория обмена, теория ролей

          (Marle Osmond. Radical– Critical Theories // Handbook of Marriade and Family, P. 109)

          Фамилистика, ставящая семью как институт в центр социального мира, альтернативна феминизму, сконцентрированному на гендерном конфликте и на таком разрешении его, когда женщины занимают положение мужчин. Отсюда «просемейная» (в смысле «за», а не «против») социология семьи должна располагаться среди объективистских (т.е. не «про-женских» или «про-мужских») теорий радикально-преобразовательного плана (радикальный структурализм в схеме 2.1 или радикальная социология в схеме 2.2). Очевидная заостренность на конфликте института семьи с остальными институтами и государством разрешается в фамилистической социологии через просемейную политику, устраняющую подчиненное положение семьи в обществе. Радикально-преобразовательный импульс тут не менее мощный, чем в феминистической теории. Однако отсутствие индивидно-гендерной субъективности в лоне самой теории подчеркивает объективистский взгляд фамилизма, ориентацию на радикальное преобразование социума.
          Итак, с одной стороны, феминистическая социология эксплицирует «одногендерную» интерпретацию социального мира и в идее равноправия полов находит стимул к переподчинению, потенциально таящему сохранение прежнего строя жизни. С другой стороны, фамилистическая социология провозглашает внеиндивидный и внегендерный (не женский, не мужской) взгляд на устройство социума с его неблагоприятными для личности, семьи и всего общества тенденциями. Социология семьи видит причины их в подчиненном положении семьи среди социальных институтов. Равноправие всех институтов в результате семейной политики общества (не только государства) означает ликвидацию ущемления интересов семьи и благодаря этому – интересов личности (женщин-мужчин, стариков-детей, больных-здоровых и т.д.), а также интересов самого общества. Таким образом, фамилизм и феминизм как две альтернативные парадигмы предлагают два противоположных решения современной конфликтности социокультурных ролей женщины и мужчины. Фамилизм предлагает равноправие институтов в качестве средства от нереспонсивности личности и общества, личности – общества и семьи. Феминизм рекомендует борьбу женщин с миром, устроенным мужчинами для мужчин; с семьей, воспитывающей детей в духе неравноправия мужских и женских ролей; с асимметрией полов, искусственно конструируемой мужской культурой на основе якобы физиологической андрогинности человеческого тела.
          По-видимому, надежду на устранение противостояния феминизма и фамилизма можно обрести, если методологический анализ этих парадигм обнаружит их различную теоретическую природу, принадлежность к разнокачественным классам теорий. В классификации теоретических подходов к изучению семьи, предложенной американским специалистом по феминистской социологии Мэри Осмонд (на основе типологии Баррела и Моргана) (Osmond M . Radical-Critical Theories // Handbook of Marriage and the Family. P. 109), феминизм относится к субъективистским теориям, а фамилизм – к объективистским. Оба подхода ориентированы на радикальное преобразование общества, но один сосредоточен на перестройке отношений между социальными институтами, а другой – на перемене точки отсчета или опоры.
          При субъективистском взгляде носители конвенционально определяемой специфики самих себя (женственность) объявляют эту специфичность одновременно существенной для объяснения устройства мира и несущественной по отношению к другому полу, поскольку постулируется равенство полов. Важно, что декларируется специфическая определенность и что в терминах этой специфики интерпретируется весь социум, но не ради интерпретаций, а для превращения мужского центра отсчета в женский. При объективистском взгляде (как бы «очищенном» от человеческой предметности и конкретности) в центре внимания находятся социальные институты. Взаимоотношения между ними мыслятся без соотнесенности с какой-либо спецификой и уникальностью вовлеченных в эти институты индивидов. Эта отстраненность от всего нерелевантного (личного, произвольного, корыстного, партийного и т.п.) также явно эксплицируется, для того чтобы особо отметить «объективный» характер происходящих изменений и принципиальную возможность преобразований.
          И субъективисты, и объективисты, тем не менее, нуждаются в применении аналитических методов интерпретационной социологии. Этнометодологический анализ способен показать, как именно обиходные стереотипы, поддерживаемые личными обстоятельствами своей «гендерной жизни», определяют явные и латентные тезисы феминистской теории. В свою очередь, феноменологический подход к про– и контра-фамилистическим силлогизмам способен обнаружить, в чем именно и каким образом проявляется воздействие приватного семейного опыта на теоретические выводы ученых.
          Таким образом, привлечение интерпретационной социологии к методам исследования семьи, практикуемым социологами феминистической и про– или контрафамилистической ориентации, дает ученым средство мирного разрешения антагонизма альтернативных теорий. Ведь суть интерпретационной социологии состоит в ориентации на «мирное» урегулирование, на поиск компромисса между конвенциональными основами «воюющих» парадигм. Одинаковая зависимость альтернативных теорий от стереотипов здравого смысла, демонстрируемая этнометодологией, показывает всю нелепость отказа от диалога, от взаимного дополнения достоинств одной концепции преимуществами другой. «Сжигание мостов» между противоположными взглядами умножает промахи и ошибки исследователей. Собственно говоря, данное об

Институт «Открытое общество» (2 3 4 5)