Институт «Открытое общество»

Институт «Открытое общество» (2 3 4 5)

          ИНСТИТУТ «ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО»

          Учебная литература по гуманитарным и социальным дисциплинам для высшей школы и средних специальных учебных заведений готовится и издается при содействии Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) в рамках программы «Высшее образование».
          Взгляды и подходы автора не обязательно совпадают с позицией программы. В особо спорных случаях альтернативная точка зрения отражается в предисловиях и послесловиях.
          Редакционный совет: В.И. Бахмин, Я.М. Бергер, Е.Ю. Гениева, Г.Г. Дилигенский, В.Д. Шадриков.
          Рецензент – доктор философских наук, профессор В.Г. Виноградский

          Антонов А.И.
          Микросоциология семьи (методология исследования структур и процессов):
          Учебн. пособие для вузов. – М.: Издательский Дом «Nota Bene», 1998. – 360 с.

          В книге изложены основные теоретические подходы и перспективы микросоциологии семьи, методологические принципы исследования семейной структуры и динамики. В учебном пособии критически рассматриваются методы сбора и анализа данных о семейных событиях, циклах, сетях и линиях семейного поведения. Автор на базе собственных многолетних исследований анализирует методики и тесты семейной и супружеской совместимости, раскрывает широкие возможности техники семантического дифференциала.
          Рекомендуется студентам и аспирантам, преподавателям социологических, демографических, экономических и психологических факультетов, всем, кто интересуется конструированием и интерпретацией социологических данных в фамилистике.
          ISBN 5-8188-0001-6

          ©А.И. Антонов, 1998 © Институт «Открытое общество», 1998


          Пустая бочка Диогена имеет также свой вес в истории человечества.
          Козьма Прутков
          Обучать – наилучший способ игнорировать все взгляды, кроме своих собственных.
          Амброз Бирс «Словарь Сатаны»

          ПРЕДИСЛОВИЕ
          «Микросоциология семьи» создана на основе курсов лекций, прочитанных автором в разные годы на социологическом, экономическом и психологическом факультетах МГУ имени М.В. Ломоносова по методам социологических исследований семьи, методологии социологического объяснения и понимания, по технике и процедурам измерения фамилистических (Слово «фамилистический» производно от латинского familia – семья и является синонимом всего семейного. Фамилистикой иногда называют комплекс наук о семье. Термин «фамилизм» употребляется для характеристики просемейных систем ценностей, где наивысшее значение по сравнению с остальными благами жизни придается семье и детям. Фамилизм применительно к индивидуальной системе ценностных ориентации означает устремленность индивида на достижение семейного благополучия, следствием которого оказывается индивидуальное благополучие) феноменов.
          В этой книге обсуждаются методы конструирования и объяснения данных по разным видам семейного поведения, внутрисемейных взаимоотношений и событий семейного цикла жизни. Наличие большого эмпирического материала в социологии и демографии семьи позволяет обсудить достоинства и недостатки разных методик на примерах из исследовательской практики, но из-за ограниченного объема издания не столь многочисленных, как хотелось бы. В учебном пособии раскрывается ведущая роль теории в конструировании методик и измерительных процедур, в разработке результатов исследований, в обосновании выводов. Данная направленность отражена в подзаголовке «Методология исследования структур и процессов».
          Внимательный читатель заметит, сколь сильны симпатии автора к критическим приемам феноменологической социологии и этнометодологии. И это не случайно, ибо сосредоточенность на анализе повседневных интерпретаций семейной жизни и их влиянии на познавательную деятельность социолога особенно важна при изучении семьи. Тезис о необходимости четкого формулирования социологом исходных предпосылок исследования должен стать нормой, прежде всего, в тех областях, где личный опыт специалиста особо значим для выводов.
          В сфере семейного поведения из-за ее тесной сопричастности самооценкам Я и МЫ весьма много иллюзий, стереотипов и предрассудков, которые с трудом поддаются осознанию и кажутся тем правдоподобнее, чем менее альтернативен личный семейный стиль жизни. Требование феноменологического осознания скрытых, латентных оснований наших семейных мнений является чрезвычайно актуальным для специалистов, занимающихся исследованиями семьи.
          Нельзя не согласиться с Л. Иониным и Г. Осиповым – авторами «Вступительной статьи» и редакторами русского перевода книги «Новые направления в социологической теории» – своеобразной энциклопедии феноменологического анализа, – когда они пишут, что «методологическая деятельность, состоящая в проведении этого требования, превращается в своего рода «микросоциологию познания», обнаруживающую содержательные социальные критерии обоснованности социологических объяснений и обеспечивающих саму эту обоснованность» (Новые направления в социологической теории. М., 1978. С. 17). Одна из целей «Микросоциологии семьи» и состоит в обучении навыкам этой исследовательской саморефлексии.
          Данная книга отчасти восполняет пробел в учебной литературе по социологии семьи и служит своеобразным дополнением к учебнику А.И. Антонова и В.М. Медкова «Социология семьи» (М., 1996), в котором излагается теория институционального кризиса семьи в сопоставлении с альтернативными концепциями.
          Последовательность глав в настоящем учебном пособии не случайна: сначала идут главы, вводящие в предмет микросоциологии семьи и знакомящие с ее теоретическими истоками (гл. 1 и 2). Затем в главе 3 дается общая методология микросоциологического исследования семьи, раскрывается стратегия в области применения методов опроса, наблюдения и контент-анализа к изучению семьи. Далее в главах 4, 5 и 6 обсуждается применение основных методологических принципов микроанализа семьи на примере конкретных методик, распространенных в отечественных и зарубежных исследованиях семьи. Структура объекта микросоциологии семьи отображается в логике заключительных глав: все, связанное с измерениями семейного цикла, рассматривается в 4-й главе, семейного поведения (Термин «семейное поведение» служит для единого обозначения основных разновидностей его, как-то: брачного, репродуктивного, социализационного и самосохранительного поведения) – в 5-й главе, а в 6-й главе описаны проективные методики исследования межличностных отношений супругов. Первые 4 главы снабжены кратким содержанием и основными выводами (в 5-й и 6-й главах из-за ограниченности объема издания даны лишь краткое содержание и перечень ключевых терминов).
          Работа над этой книгой вдохновлялась надеждой, что новые когорты социологов, овладевая опытом выработки и интерпретации научных данных, смогут избежать позитивистского догматизма, увлечения измерительным жонглированием, «квантофренией». Хочется верить, что новые социологи не потеряют интереса к судьбе института семьи в обществе XXI века, «поскольку в науке, по остроумному замечанию Питера Бергера, как в любви, концентрация на технике ведет к импотенции» (Бергер П. Приглашение в социологию: гуманистическая перспектива. М., 1996. С. 20). По мере своих сил автор стремился показать, что в социологических и демографических исследованиях семьи акцент на методы и техники не является самодовлеющим, а разработка инструментария подчиняется доказательству гипотез, определяемых в конечном счете одной из двух противоборствующих сегодня парадигм семейных изменений – прогрессистской либо кризисной.
          По глубокому убеждению автора, первая из них – парадигма, описывающая исторический переход к нуклеарной эгоцентристской семье и утверждающая спонтанное укрепление «современной» семьи по мере улучшения условий жизни, исчерпала себя. Она не объясняет роста разводов и нерегистрируемых браков, массовой однодетности семьи и девиантности новых поколений, не исследует понимание бракоразводного, социализационного и репродуктивного поведения участниками событий и потому вынуждена отождествлять стереотипные интерпретации с подлинными мотивами действий. Возникшая для описания перехода от «традиционной» семьи к «современной», она выполнила свое предназначение и не может ничего сказать о перспективах семьи сегодняшней, оставаясь ныне всего лишь частным случаем парадигмы ценностного кризиса семьи как института.
          Предлагая читателю «Микросоциологию семьи», автор не противопоставляет ее макросоциологии институциональных изменений семьи, а пытается показать, что полнокровное осмысление семейного измерения социального мира невозможно без социологического объяснения и понимания значений происходящего для самих актеров жизненной драмы и комедии.







         







         











         





         


          Глава 1
          ВВЕДЕНИЕ В МИКРОСОЦИОЛОГИЮ СЕМЬИ
          Вещи бывают великими и малыми не токмо по воле судьбы и обстоятельств, но также по понятиям каждого.
          Козьма Прутков
          1.1. Микросоциология семьи в системе социологических дисциплин.
          1.2. Феноменологический (социально-символический) и инструментальный подходы к изучению семьи.
          1.3. Объект и предмет микросоциологии семьи.
          1.4. Социологическое измерение фамилистических феноменов.
          1.5. Проблемы конструирования социологических теорий семьи.

          КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ
          Разделение на макро– и микросоциологию семьи относительно и, тем не менее, необходимо, когда критерием становится различение макро– и микрообъектов исследования, а не уровней обобщения и анализа. Семья как макрообъект – это социальный институт, изучаемый в контексте социетальных процессов во взаимодействии с другими институтами общества и в масштабах исторического времени. Семья как микрообъект – это малая группа со своей семейной биографией или историей, с учетом приватного характера семейного «климата». Микросоциология семьи изучает семейные интеракции, во-первых, с точки зрения их инструментальности, достижения тех или иных результатов семейного поведения, этапов жизненного цикла семьи; во-вторых, в терминах социологии понимания, восприятия «субъективных» значений обиходной семейности. Особая тема микросоциологического подхода – проникновение общежитейских интерпретаций в научные объяснения семейных ситуаций и действий, в социологические теории. Это – область феноменологической социологии семьи, которая привлекает внимание к строгому соблюдению требования о четкой формулировке исследователями исходных предпосылок. Техника и процедуры социологического измерения семьи – важная часть микросоциологии семьи, исходящей из единства, а не противопоставления количественных и качественных методов.

          1.1. МИКРОСОЦИОЛОГИЯ СЕМЬИ В СИСТЕМЕ СОЦИОЛОГИЧЕС-КИХ ДИСЦИПЛИН
          Идеал науки традиционно отождествляется с бескорыстным и беспристрастным поиском истины. Социология не является исключением, но в данном случае реализация этого вечного идеала затруднена своеобразием изучаемого объекта. В естествознании объект исследования находится вне человека и представления о нем в меньшей мере, чем в социальных науках, зависят от методов и средств измерения. В социологии принципиально иное положение, и особое внимание к этому обстоятельству и составило славу русской социологии как субъективной школы в мировой социологической мысли.
          Выдающийся представитель школы субъективной социологии Н.К. Михайловский (1842-1904) полагал, что в познании человека, в отличие от познания природы, приходится иметь дело с явлениями, наделенными целями, и поэтому необходимо применять разные методы: в изучении природы – «объективный», в изучении человеческих отношений – «субъективный». «Правда» всегда субъективна, а должна быть «правдой-справедливостью», т.е. корректироваться идеалом «общей справедливости» (См. подробнее об этом: Голосенко И.А., Козловский В.В. История русской социологии XIX-XX вв. М., 1995. С. 85-91). Социология исследует общественные отношения исходя из конечного идеала развития всех сил и способностей человека. Это предполагает перестройку групповых целей индивида под общественный идеал. Поскольку люди некритически отдаются во власть групповой стихии, то их поведение подчиняется «идолам», а не «идеалу общей справедливости». Люди сами себя обманывают социальными миражами, извращенными обобщениями, поэтому и социология переполнена «неправдой», псевдоистинами. Таким образом, субъективный метод, по Н. К. Михайловскому, предполагает критическое отношение к разного рода мистификациям, что оказывается своеобразным предвосхищением метода понимания, «понимающей социологии».
          Поиск истины в социологии тяжек, хотя нам в наследство от отечественных первопроходцев достался замечательный субъективный метод. Однако его применение на практике зачастую оказывается довольно затруднительным делом. Субъективный метод требует больше скепсиса по отношению к теоретическим объяснениям, больше самокритики. «Разоблачительная» суть социологии возрастает, когда мы переходим к социологии семьи. Здесь сцепленность объекта с методами наблюдения и вовлеченность самого ученого через личный опыт семейной жизни непосредственно в объект исследования заставляют обратить чрезвычайное внимание на познавательную работу социолога. Это чаще всего невидимая работа социолога, скрытая от глаз потребителя социологической продукции, но по своему влиянию на конечные выводы весьма весомая. Вместе с тем, это не значит, что в микросоциологии семьи все исследования сводятся лишь к методологии и методике. Признавая важность измерительных процедур, нельзя до бесконечности увлекаться усовершенствованием техники исследований и постоянно протирать очки, забывая, как, ядовито заметил американский социолог Т. Шибутани, водрузить их на нос.
          Разумеется, в изучении такой приватной сферы жизнедеятельности, как семья, особое внимание должно постоянно уделяться инструментарию, надежности и обоснованности измерения семейных, фамилистических феноменов. Но дело не только в том, что люди, столкнувшиеся с интересом социологов к их личному бытию, не горят желанием тут же «вывернуться наизнанку». Конечно, исследователю надо придумывать изощренные средства проникновения в «тайный мир» каждого. Люди могут скрывать мысли и чувства, а могут и не подозревать о подлинных мотивах своих действий и устремлений.
          Индивидуальный опыт семейной жизни самого ученого в еще большей степени, чем неискренность и самозащита респондентов, препятствует беспристрастному изучению семейных отношений. Социолог всегда рискует стать сторонником тех теорий, в которых отображается привычный ученому семейный образ жизни.
          Социологу, изучающему семью, призванному профессионально открывать людям глаза на всем давно известные феномены, непросто предпринять путешествие по собственному дому. При этом трудно не оказаться в шоке от социологических наблюдений, которые, по мнению американского социолога Питера Бергера, «как правило, оскорбляют моральные чувства» (Бергер П. Приглашение в социологию. М., 1996. С. 29).
          Поэтому первый методологический принцип фамилиста – перешагнуть через самого себя, через конвенциональность своего пола (Фамилист в отличие от феминиста (а также «маскулиниста» и «детоцентриста») изучает социум не с точки зрения половозрастной, не с позиций женской, мужской или детской, а исходя из интересов семьи как целого. Фамилист видит, но не «выпячивает» половозрастные различия; преодолеть женский либо мужской взгляд на мир можно, лишь зная, в чем специфика той или иной гендерной точки зрения), преодолеть личный опыт семейной жизни и принять этические нормы профессионала, которые, конечно же, легче сформулировать, нежели осуществить на практике. Социолог, специалист по исследованию семейных изменений, должен уметь провести границу между профессиональным интересом к семье вообще и личной жизнью – уж коли своя семья неизбежно становится частью предмета исследования. Чтобы уберечься от коварного импульса подстраивать научные истины под свое повседневное бытие, надо ухитриться, подобно гоголевскому кузнецу из «Вия», очертить вокруг себя мелом спасительный круг сциентизма.
          В области социологии семьи, как ни в какой другой, справедливо звучат слова английского социолога А. Гидденса о том, что освоение социологии, особенностей социологического подхода неизбежно предполагает постепенный отказ от личного взгляда на мир. Профессиональные знания о социологической реальности, накапливаясь, образуют систему отсчета, в которой мир здравого смысла, данный нам в непосредственных ощущениях и принимаемый как самоочевидный, на глазах разваливается.
          Важно понять ведущую роль теории в интерпретации изучаемых фамилистических явлений и вместе с тем уяснить конвенциональную обусловленность научных трактовок семейных изменений. Однако все, что мы знаем и узнаем о семье, в значительной степени определяется тем, как извлекаются или конструируются эти знания. Разночтения одного и того же факта зависят не только от концептуальных подходов, но и от своеобразия применяемых в исследованиях методов и процедур.
          Безусловно, при исследованиях измерительные средства и технические приемы обладают определенной спецификой и автономией по отношению к тем теориям, которые их порождают. Собственно говоря, процедура удостоверения в обоснованности измерения при помощи какого-либо инструмента, «изготовленного» исходя из определенной теории и как бы в «угоду ей», заключается в сравнении с данными, полученными с использованием другого инструмента. Совпадение результатов измерений по разным методикам свидетельствует о надежности примененных процедур в той сфере исследований, которую можно именовать «микросоциологией семьи». Когда идет речь о микросоциологии семьи, появляется искушение отождествить данный подход с социально-психологическим, т.е. с исследованием малых групп и семейных взаимоотношений, межличностной сплоченности. Однако это всего лишь одна часть объекта исследования наряду с изучением семейного цикла и разновидностей семейного поведения. Вместе с тем, сравнение макросоциологии семьи с микросоциологией семьи показывает несводимость последней к социально-психологическому измерению внутрисемейных интеракций.
          Изучение семьи как института в ряду других структур общества находится на макроуровне, тогда как исследование структуры и динамики отдельных семей относится к микроуровню социологии семьи. Микро– и макрообласти анализа разделяются не только в социологии, но и в физике, биологии и других науках, и это связано прежде всего с различием уровней объекта исследования. Макросоциология семьи изучает социальные изменения, фокусируя внимание на социальном институте семьи, на вкладе институциональных изменений семьи в обшесоциальную динамику. Осуществляя фамидиотическое измерение социально-исторических процессов, макросоциология семьи объясняет социальную дифференциацию, индустриализацию и урбанизацию в контексте воспроизводства социальной структуры общества, сохранения и модификации социальных институтов, системы их взаимосвязей. При этом в центре анализа – условия сохранения института семьи как важнейшего посредника во взаимосвязи личности и общества. Исследование посреднической роли института семьи и ее социальных проявлений составляют предмет макросоциологии семьи. Выяснение взаимодействия механизмов стабилизации института семьи дает возможность понять, как общество балансирует между двумя социальными крайностями, – тенденцией общества к тоталитарности и тенденцией личности к индивидуалистической аномии. Упадок посреднической роли семьи вызывает двойную невосприимчивость – нереспонсивность и общества и личности по отношению к семье. Не откликаясь на нужды семьи как социокультурной целостности, общество и личность остаются один на один с их взаимоисключающими тенденциями, т. к. оказываются лишенными своей амортизационной опоры.
          Цель макросоциологии семьи – исследовать, каким образом институциональный кризис посреднической функции семьи устраняет социокультурное предназначение семьи – быть надежной крепостью на пути антиэкзистенциальных сил, обнажающих антагонизм общества и личности. Социальная реальность изначально устроена так, что именно институт семьи может противостоять тоталитаризму и индивидуализму. Поэтому в укреплении семьи обоюдно заинтересованы личность и общество.
          Социолог исследует, как строй жизни поддерживает или разрушает ценность семьи и детей, ценность семейной преемственности поколений и передачи семейного капитала: экономико-профессионального, культурного и т.д. При этом возникает ряд вопросов: какие факторы изменяют систему приоритетов общества и иерархии ценностей личности, каким образом возникают социально-исторические факторы, направленные против семьи с несколькими детьми, насколько продолжительно их действие. Связаны ли они с преднамеренным умыслом людей, с вмешательством социальных институтов и государства или это фатальное следствие социально-экономического развития, либо итог принципиально непредсказуемых влияний человеческой деятельности? Ответы на эти и аналогичные вопросы предполагают учет данных истории, антропологии, биологии и медицины, психологии, демографии, экономики, культурологии, права, политологии и других дисциплин. Но это становится возможным лишь в едином контексте объяснения и интерпретации глобальных социальных изменений, составляющих, по мнению польского социолога П. Штомпки, основное содержание предмета социологии (Штомпка П. Социология социальных изменений. Пер. с англ. / Под ред. В.А. Ядова. М., 1996).
          Таким образом, макросоциология семьи специально не изучает законы развития и историю отдельной семьи. Она ищет принципы, раскрывающие суть изменения и движения всей массы семей в социальном пространстве, – времени при взаимодействии с остальными элементами социальной макроструктуры. Микросоциология семьи сосредоточивается на жизненном цикле семьи, на возникновении – функционировании – распаде отдельных семей. Рассмотрению «под микроскопом» подвергается жизненная история или биография отдельной семьи, ее становление и старение, укрупнение и дробление, сплочение и. отчуждение, распад и разложение в связи со смертью всех ее членов.
          Микросоциология семьи имеет дело не с одной семьей, а с отдельной семьей, изучаемой на миллионах примеров в контексте старта – финиша и в связи с семейными событиями, имеющими свойство повторяться в массе случаев. Одни семьи существуют десятилетия, другие – месяц, неделю, день. Понятие жизненного цикла семьи предполагает циклический разворот семейных событий во множестве семей, а не в отдельной семье, где наблюдается хронологическая последовательность тех или иных действий. Разумеется, можно говорить о «серийном браке», о серии браков-разводов, но это уже характеристика поведения отдельных индивидов, а не семей.
          Бывает, что отдельный человек многократно вступает в брак и разводится, но семья, однажды созданная, способна лишь противостоять разрушению. Вопрос в том, будет ли конец семьи преждевременным или своевременным, быстро наступающим или отсроченным на десятилетия. Конкретная семья не возрождается из пепла развода, а всегда создается заново. Серийность или цикличность браков-раз-водов может наблюдаться лишь в крайне редких случаях разъединения-воссоеди-нения одной и той же пары супругов. Цикличность семейных событий происходит также при рождении нескольких детей в отдельной семье, хотя, строго говоря, каждое рождение сугубо уникально, ибо различается во времени.
          Микросоциология семьи, используя биографический подход и анализируя семью по стадиям ее полного цикла, проявляющегося во всей совокупности семей, способна обнаруживать отклонения от идеальной модели семьи, в которой последовательно осуществляются все фазы семейного бытия. При этом описания отдельных случаев складываются в эмпирические обобщения типовых траекторий семейной жизни. Во множестве семейных историй вырисовываются наиболее повторяющиеся и распространенные конфигурации.
          В конечном счете, сочетание социологических и статистических данных представляет всю картину разнообразия семейных судеб и позволяет определить вероятность наступления таких событий, как развод, несчастный случай, вынужденная разлука, и т. д. При этом возможно рассчитать стаж или среднюю продолжительность семейной жизни, заканчивающуюся разводом или смертью одного или обоих супругов либо прерываемую стихийными событиями, войнами и др. Изучение жизненного цикла семьи позволяет представить совокупность семей в городе, регионе или стране во всем многообразии жизненных проявлений и отклонений от магистральных направлений семейной динамики.
          Но именно внимание к социальным характеристикам этих магистральных линий семейного цикла образует своеобразный мостик между микро– и макроанализом семьи, подчеркивая относительность различения этих уровней анализа. Тем не менее, правомерность таких дисциплин, как макро– и микросоциология семьи, сохраняется, если помнить, что граница между ними проводится по объекту исследования и что микрообъектом является динамика отдельной семьи, а макрообъектом – изменения института семьи.
          Отдельно взятая семья в контексте жизненного цикла – лишь одна из трех сторон микрообъекта исследования. Вторая сторона, не менее важная и сложная, заключается в изучении поведения семьи. Существует традиция именовать микросоциологическим исследованием любое обращение к индивидуальному и групповому поведению. Так, например, американский социолог П. Лазарсфельд относит к микросоциологии все, что имеет дело с человеческим поведением в современных ситуациях, и все исследования, использующие количественные методы везде где это возможно и стремящиеся систематизировать качественные процедуры, где они необходимы (Цит. по: Андреева Г.М. К вопросу об отношениях между микро– и макросоциологией // Доклад на VII межд. социол. конгр.// М., 1970. С. 4. См. также: Андреева Г.М. О соотношении методов количественного и качественного анализов в эмпирической социологии. Социальные исследования. М., 1965. С. 192).
          Из всех видов социально значимого поведения семьи микросоциологию интересуют лишь специфические виды семейного поведения, т.е. экзистенциально важные для функционирования и самого конституирования семьи как автономной целостности. Это, прежде всего, действия, связанные с рождением и воспитанием детей, репродуктивное и социализационное поведение семьи. Сюда относятся также заключение брака, функционирование супружества и разрушение его. Эти формы семейной жизни обычно называют брачным, или матримониальным, поведением, причем в него включают не только поведение, связанное со вступлением в брак, но и с разъединением супругов, с разводом.
          Еще одна разновидность общесемейного поведения, редко упоминаемая в научных монографиях и учебниках, но подлежащая микросоциологическому исследованию, относится к прекращению существования семьи в связи со смертью ее членов. Смерть одного из супругов делает другого вдовым, а детей сиротами; смерть детей возвращает семью на предшествующие стадии или редуцирует к браку. Данная разновидность поведения семьи не имеет устоявшегося наименования, но связана с комплексом действий по поводу смерти, умирания, похорон, траура и т.п. По-видимому, можно говорить в связи с этим о танатологическом поведении, ведущем зачастую к исчезновению семьи и брака, к формированию «осколочных» форм семьи, семейных группировок. Следует различать прекращение брака и исчезновение семьи. Семья как единство супружества-родительства-родства исчезает, если выпадает хотя бы один из этих элементов. Однако распад брака – супружества может сохранить родственно-родительские контакты, тогда как гибель всех членов семьи, допустим нуклеарной, свидетельствует о полном ее крахе [Нуклеарная семья исчезает после гибели ее «ядра» (отсюда само наименование семьи как нуклеарной) – родителей и детей. Определить крах расширенной семьи, состоящей из нескольких нуклеарных семей, не так просто. Процесс нуклеаризации сводит генеалогическое древо семьи всего-навсего к одной линии, «веточке», тогда как распространение малодетности и однодетности прерывает нить преемственности поколений].

          Разумеется, семьи заботятся о собственном самосохранении, т.е. о поддержании физического существования своих членов. Поэтому, наряду с танатологическим поведением, характеризующим установки личности к смерти и отношения в семье по поводу смерти ее членов, следует выделять самосохранительное поведение.
          Этот термин стал употребляться в социологии и социологической демографии с начала 70-х годов для описания готовности личности к сохранению собственной жизни и здоровья, к продлению существования вплоть до глубокой старости. О самосохранительном поведении личности говорят, когда хотят подчеркнуть воздействие самого человека на сроки жизни, причем выделяют физическое, телесное самосохранение, затем психологическое сохранение своего Я и социальное самосохранение личности в определенном социальном статусе или положении.
          В понятии «самосохранительное поведение» не фиксируется направленность на укрепление здоровья и сохранение жизни других членов семьи: детей, инвалидов и престарелых. Забота матери и отца о детях или детей о родителях – это, скорее всего, разновидность альтруистического поведения. Вместе с тем, в ходе социализации под влиянием семьи у детей формируются определенные навыки, паттерны самосохранительного поведения, поэтому здесь мы наблюдаем явное пересечение с социализационным поведением семьи. Исследования самосохранительного и танатологического поведения (наряду с остальными видами семейного поведения) показывают, как формируются основные результаты и события семейного цикла. Вместе с тем, эти результаты не просто регистрация происходящего, они имеют глубокий социально-символический смысл, поскольку характеризуют степень семейной сплоченности и солидарности. Но именно непосредственный анализ семейной устойчивости образует третью сторону объекта микросоциологии семьи. Взаимоотношения членов семьи в контексте достижения семейного единства, межличностные факторы укрепления или разрушения семейной целостности – вот главные темы этой важнейшей сферы микросоциологического исследования семьи.
          Таким образом, изучение семейного цикла жизни, семейного поведения и семейных взаимоотношений исчерпывает микрообъект исследования. Следует обратить внимание также и на то, в каких двух теоретико-методологических измерениях возможен анализ объекта микросоциологии семьи. Во-первых, семья в микросоциологии измеряется в координатах структуры и динамики и, во-вторых, в терминах феноменологического и инструментального подходов.

          1.2. ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЙ (СОЦИАЛЬНО-СИМВОЛИЧЕСКИЙ) И ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЙ ПОДХОДЫ К ИЗУЧЕНИЮ СЕМЬИ
          Микросоциология семьи не может ограничиться лишь методами исследования семейной динамики и структуры – как правило, в этих координатах изучаются бракоразводные и репродуктивные виды поведения, а весь анализ сводится к инструментальному определению результатов семейного поведения.
          Структурная ось микросоциологии семьи связана с инструментальным выяснением статуса семьи среди групп микросреды, социальной принадлежности личности. Положение института семьи в обществе, среди других социальных институтов – это структурный аспект макросоциологии семьи. К нему относится также социокультурная динамика – межпоколенная трансляция семейных норм и традиций.
          Динамическое измерение семейного цикла и межличностного «климата» столь же инструментально, как и анализ динамики семейного поведения. Само по себе обращение к исследованию семейных процессов НЕ ведет к постановке задач феноменологического характера. Поэтому возникает необходимость выделения самостоятельной оси микроисследования семьи, введения новой социально-символической координаты, направленной не на выяснение того, что делают участники семейной драмы и к каким это ведет последствиям, а как они сами себе объясняют смысл происходящего, каково их понимание – пусть алогичное, непоследовательное, иллюзорное – всего того, что составляет мир семьи.
          Субъективные представления и мнения каждого семейного Я важны сами по себе, но еще более как часть семейного МЫ. Знания о них нужны не только для уразумения причин тех или иных действий, а, прежде всего, для проникновения в смысл, придаваемый этим действиям их участниками. Ориентация на подобное изучение этого смысла оказывается еще одной составной частью предмета микросоциологии семьи. Следовательно, «понимающую» социологию семьи можно рассматривать как автономную область, использующую специальные методы расшифровки внутрисемейной символики. Разумеется, символические системы при всей их устойчивости и инерционности изменяются с течением времени, причем символические конструкции имеют разную длительность существования. Как известно, символика родственных отношений, например, сохраняется столетиями и, может быть, тысячелетиями. Она отстает от изменений практической жизни семьи – так нынешняя однодетность элиминирует многие из родственных уз. Тем не менее, символическая система родства продолжает существовать вопреки фактическому устранению двоюродных и прочих отношений. Динамическое измерение сугубо инструментально – выясняет все обстоятельства, ведущие к конечному результату. Это заметнее всего при изучении семейного поведения и событий жизненного цикла семьи. Фактически схема осуществления семейного цикла и регуляции поведения членов семьи нацелена на достижение определенного результата и представляет собой технологию приведения в действие необходимых для этого средств. Поэтому иногда социальное поведение называют целеустремленным или целенаправленным (См.: Наумова Н.Ф.О системном описании целенаправленного поведения человека. Системные исследования: методологические проблемы. Ежегодник, 1979. М., 1980. С. 230-241. Она же: Психологические механизмы свободного выбора. Системные исследования: методологические проблемы. Ежегодник, 1983. М., 1983. С. 197-221. См. также: Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. М., 1974).
          Структурное измерение семьи столь же инструментально, т.к. результаты семейного поведения отдельных семей складываются в тенденции, фиксируемые статистикой браков, разводов и всех событий семейного цикла. Семейная структура – это своеобразная «фамилиография» (по аналогии с социографией), описывающая в данный момент «поперечный срез» строения системы социально-семейного действия или же семейного поведения. Семейная структура пересекается с демографической структурой, поэтому часто в социологических исследованиях под рубрикой «социально-демографические данные» фигурируют переменные пола, возраста, семейного состояния, этнического статуса, профессиональной занятости, квалификации, образования и др.
      &nbs
p;   Системный подход позволяет объединить при микросоциологическом изучении семьи структуру и динамику семейного поведения, точно так же как в макросоциологии совмещаются аналитические системы социального действия и социальной структуры. Инструментальный характер системного конструирования социальной реальности прозрачен: оперирование переменными действий или процессов позволяет объяснить изменения структуры. В свою очередь, оперирование переменными структуры показывает, как складываются результаты действий и тенденции наблюдаемых процессов. Взаимосвязь динамики и структуры в системе микросоциологии налицо, поэтому нельзя не согласиться с утверждением ряда ученых об искусственном, «вымышленном» противопоставлении, говоря словами французского социолога П. Бурдье, друг другу «структуралистской» и «интеракционистской» точек зрения (см. схему 1.1).
         

          Интересен в связи с этим пример демографии, где взаимное влияние процессов рождаемости и смертности на демографическую структуру по полу, возрасту и семейному состоянию нашло отражение в разработке целого ряда математико-статистических показателей и моделей, особенно моделей режима воспроизводства населения. Многие коэффициенты рождаемости определяются под воздействием структуры населения, и демографы ломают голову, как «очистить» измерение интенсивности процессов рождаемости от «искажающих» воздействий структуры. Например, рост общего коэффициента рождаемости может быть связан с увеличением числа браков или снижением возраста матери в момент рождения первенца при неизменной интенсивности рождаемости.
          Формальная демография, совершенствуя математико-статистические методы исследования взаимообусловленности переменных демографических процессов и переменных структуры, «выжимает» из инструментального подхода все мыслимое и немыслимое, являя собой идеал для позитивистски ориентированных социологов.
          Скрупулезно оттачивая свои измерительные инструменты, формалисты-демо-графы ограничивают демографию описанием взаимосвязей между структурными и динамическими переменными и поэтому обречены заимствовать объяснения корреляций между индексами динамики и структуры населения лишь из здравого смысла. Если, по их признаниям, условность демографических показателей не позволяет точно сказать, снижается рождаемость или повышается, высока или низка разводимость, сколько семье достаточно иметь детей, чтобы считать репродуктивную функцию выполненной, тогда и в самом деле придется для объяснения демографических явлений брать теорию взаймы или напрокат у собратьев-экономистов, или у биологов, или даже у физиков, любознательно распространяющих законы термодинамики на браки и разводы (См. уже ставшие историческими примеры «вторжения» физиков в социологию семьи и демографию. Литературная газета. 1976. № 37. Статья Наана Г. «Он, она и второй закон термодинамики»; см. также упоминание о «демографических» прогнозах астрономов Ф. Хойла и др. в книге СалливанаУ. «Мы не одни». М., 1967. С. 335. Любопытно, что Ф. Хойл, игнорируя научные данные о распространении контрацепции и абортов, предрекает человечеству еще 5000 лет мучений от «перенаселенности», пока люди не научатся подавлять свой «инстинкт размножения»). Прибегая же к обиходным стереотипам (типа «браки заключаются по любви», «алкоголизм – причина разводов», »рождаемость снижается из-за ухудшения условий жизни», «многодетность – признак бескультурья»), формалисты-демографы подменяют научное изучение человеческого поведения фольклорным.
          Разумеется, дело не в отдельных демографах. Здесь поучительный урок: нельзя в социальной науке, даже самой «точной» (т.е. наиболее математически оснащенной), вывести за пределы ее предмета все, что не фиксируется статистическим учетом и переписями населения. Нельзя вынести за скобки «строгой научности» все предметно – либо в числовой форме – неосязаемое и именуемое социальным действием или поведением (и их элементами). Нельзя ограничить изложение демографических сюжетов и предмета демографии в социальных науках – социологии, психологии, истории – одними описаниями «объективных фактов»: рождений, браков, разводов, смертей, распределения людей по полу, возрасту и др. Реальность этих житейских событий вовсе не «самоочевидна». Подобные «факты» – итог обыденной типизации, осуществленной в соответствии со здравым смыслом и принятой на веру формальными демографами в качестве «объективной реальности», т.е. такой, где демографические явления представляют собой «как всем известно» то, что они есть «на самом деле». А есть обычно всего-навсего личный опыт семейного жития-бытия, который подспудно диктует каждому повседневные интерпретации «причин» снижения числа детей, повседневную классификацию (типизацию, категоризацию) окружающего мира по внешне осязаемым фактам рождений, браков и т.д. Возникает задача – исследовать работу самого здравого смысла по конструированию общежитейских интерпретаций демографической реальности, которые на поверку оказываются скрытыми, латентными обоснованиями лишь личного опыта.
          На это в свое время обратил внимание английский социолог-феноменолог Д. Уолш: «Обычно характеристики явлений, исследуемых демографией (возрастная структура, размер семьи, миграция, численность населения), представляются так, будто это строго объективные данные. Однако анализ показывает, что и для их объяснения необходима интерпретация связанных с ними социальных значений» (Новые направления в социологической теории. С. 103). Другими словами, мало включить в анализ человеческое поведение, ведущее к внешним результатам, фиксируемым статистикой. Современная методология требует учесть и «внутренние» результаты: изменение мнений, мотивов, установок, ценностных ориентации, причем не только в инструментальном аспекте достижения цели или удовлетворения потребности.
          Было бы неверно ограничивать микрообъект исследования семьи лишь структурой и динамикой ее жизненного цикла, межличностных отношений, семейного поведения, поскольку поведенческие регуляторы – мотивы и установки – нельзя рассматривать только как части механизма, как шестеренки технологии по производству действий. Пример с формальной демографией показал недостаточность рассмотрения демографических явлений изолированно от контекста познания, как бы существующих независимо, «объективно», «реально», т.е. якобы в отрыве от представлений о них, в том числе представлений общежитейского толка. Важно не упустить из поля зрения при изучении такого микрообъекта, как семья, внеинструментальный аспект семейной жизнедеятельности, обыденные интерпретации семейной реальности.
          В связи с этим английский социолог феноменологической ориентации Д. Силвермен пишет, что задача социологии «состоит в поисках обыденных, рутинных форм интерпретации и деятельности, в которых воплощается «обычная семья», «типичная» семейная жизнь для самих ее участников, и в выяснении того, каким образом эти схемы интерпретации... основываются на их (участников) собственных представлениях о социальной структуре» (Новые направления в социологической теории. С. 36).
          В расшифровке, понимании обыденных значений или интерпретаций членами семьи их семейного поведения, собственно, и заключается социально-символичес-кий аспект микросоциологии семьи, не отменяющий, а дополняющий инструментальный подход. Расшифровка или установление, анализ общежитейских объяснений стереотипных семейных ситуаций составляет основную задачу феноменологического подхода. При этом нет специальной ориентации на поиск причин действий, нет также стремления выявить неискренность или обманный характер этих интерпретаций – важно понять их самих по себе, т.е. каков социально-символический смысл, придаваемый участниками семейного взаимодействия своим поступкам и намерениям. Рассмотрим пример феноменологического анализа стереотипа в случае бездетности. Расхожая трактовка «синдрома старой девы» приписывает бездетность лишь женскому полу, вопреки статистическим данным о равной вероятности бесплодия обоих полов. Стереотипом «старой девы» лишь одинокие женщины наделяются привязанностью к кошкам и собакам в качестве компенсации отсутствующей любви или секса. Кстати, эта иллюзия здравого смысла возведена в ранг теоретического объяснения психоанализом, утверждающим, будто любовь одиноких людей к домашним животным является сублимацией неудовлетворенной сексуальной потребности.
          В этом стереотипе все ложно: любовь к собачкам и кошечкам присуща не только одиноким людям, но и семейным; привязанность к животным замещает не отсутствие секса, а отсутствие детей в семьях, причем не из-за сексуальной недееспособности и не из-за бесплодия всех видов либо смерти детей, а по причине элиминирования любви к детям, исторического исчезновения (ослабления и угасания) человеческой потребности в нескольких детях. Обзаведение домашними животными в современных городах есть следствие распространения малодетности (прежде всего – однодетности) семьи, а также опустошения семейных «гнезд» – отделения взрослеющих детей от родителей, т. е. следствие нуклеаризации семьи.
          Данный стереотип ложен и с точки зрения инструментального объяснения причин распространения в городах домашних животных, тем не менее, он интересен социологу как факт мира символических значений. Если феминисты возмущаются этим стереотипом как «оскорбляющим» гендерную честь женщин, а члены общества охраны животных негодуют из-за «неуважения» к чистоте их помыслов, то социолог исследует стереотип как обыденную трактовку сложившегося малодетного образа жизни горожан. В стереотипе законсервирован существующий образ мыслей, «заморожены» общепринятые значения привычного мира, быта. Сегодня здравый смысл продолжает связывать привязанность к собакам с одинокостью, с изоляцией от сексуальной практики или неспособностью к ней. Следовательно, в общественной психологии остается мощным по своему влиянию на повседневность определение деторождения как следствия проявления сексуального инстинкта. Иначе говоря, «сексуальность» по-прежнему остается «причиной рождаемости».
          Укоренелость стереотипа в массовом «сознании» показывает, что его символика выполняет определенную экзистенциальную (важную для самого существования, выживания) функцию, способствует интеграции людей в разного рода социокультурные общности. Однако экзистенциально-интегративная функция стереотипа, раскрывающая сохранение значимости его смыслового содержания в сменяющих друг друга поколениях, не тождественна тем пружинам действий, что обнаруживаются в рамках инструментального подхода. Секс не является «причиной» высокой или низкой рождаемости, рождения того или иного числа детей в семье.
          Апелляция к сексуальности не заменяет инструментального действия потребности в детях как подлинной причины уменьшения числа детей в семье – она служит иной цели. Ссылка на стереотип «сексуального инстинкта» активизирует понятный для большинства язык обсуждения какой-либо проблемы, делает каждого участником дискуссии, обеспечивает эффект его присутствия, вовлеченности в общее дело. Функционирование стереотипов не изолирует индивида от остальных, не делает его посторонним или немым свидетелем. Знакомство со стереотипами обеспечивает каждому сопричастность с другими, соединенность отдельного Я с общим МЫ. Отсюда следует ожидать, что символика стереотипных трактовок будет использоваться в качестве точки отсчета во всех ситуациях, где возникает задача инструментального определения причин поведения, особенно массового поведения.
          Таковы истоки широкого распространения инстинктивизма в истолковании стремлений к рождению детей, живучести мифологических представлений о «естественной природе» человеческих побуждений к «размножению», к рождаемости, понимаемой как «распложение», и т. п. Предрассудок о физиологическом стремлении – через сексуальное влечение – к рождению сколь угодно большого числа детей подкрепляется смежными стереотипами, полный перечень которых и предстоит выявить феноменологической или «понимающей» социологии семьи. Популярность представлений об «инстинкте размножения» среди представителей естествознания, особенно среди биологов, говорит о силе проникновения инстинктивистских стереотипов здравого смысла в общественное мнение. Более того, функционирование «научно-популярных слухов» о тенденциях рождаемости, размере семьи и численности населения имеет место и среди социальных ученых. Даже у специалистов – социологов и демографов семьи можно встретить расхожие трактовки семейных коллизий, заимствованные из обыденных интерпретаций рождаемости и подкрепленные личной практикой малодетной жизни.
          Поэтому столь настоятельно стоит задача по включению данной сферы в предмет микросоциологии семьи. Требуется систематическое, а не эпизодическое исследование социально-символического мира семейной жизни; необходим феноменологический анализ повседневных значений, используемых членами семьи и проникающих в научные интерпретации современных тенденций брачного, репродуктивного, социализационного поведения; изменений семейного цикла жизни. Феноменологическое изучение семьи только начинается, впереди – масса исследовательской работы по составлению перечня или реестра всех встречающихся в семьях общежитейских трактовок типичных ситуаций проблемного и рутинного характера (относящихся к заключению брака, разводу, смерти, рождению детей, прерыванию и предупреждению беременности, усыновлению, адюльтеру и т.д. и т.п.).

          1.3. ОБЪЕКТ И ПРЕДМЕТ МИКРОСОЦИОЛОГИИ СЕМЬИ
          При сохранении единого социологического подхода к изучению социума различие между макро– и микросоциологией семьи проводится по объекту исследования. В первом случае это институциональные изменения семьи в контексте всей социальной системы; во втором – отдельная семья и ее жизненная история, отдельные виды семейного поведения и их элементы, взятые как самостоятельные системы с еще более микроскопическими подсистемами и частицами, каждая из которых, в свою очередь, вновь может рассматриваться как автономная субсистема. Можно представить следующим образом три составные части объекта микросоциологии семьи, или три основные области изучения, а также связи микросоциологии семьи со смежными дисциплинами и с макросоциологией (см. схему 1.2).
          Разумеется, разлагая структуру объекта «семья», семейного действия и взаимодействия на составные части и подчасти, можно убедиться, что «семейный атом» столь же неисчерпаем для социологического познания, как и атом в физике, проникающей в структуру протонов и электронов, в сложное строение элементарных частиц. Беря семью как целое, как социокультурное поле семейных взаимодействий, интеракций, социолог изучает социально значимые единицы этих интеракций, а не единицы в буквальном смысле – не индивидов. Если например, в фокусе оказывается «семейное поведение», то сначала единицами считаются отдельные виды семейного поведения – брачное, репродуктивное и т.д.
         

          Затем, если выделить только брачное поведение – ими будут элементы его регуляционной структуры: потребность в браке и брачном партнере каждого из супругов, степень согласованности индивидуальных потребностей, оценка возникающих жизненных ситуаций не с позиции отдельного Я, а исходя из супружеского МЫ, и наконец, результаты поведения брачной диады, воплощающие в себе реализацию парных или же эгоцентристских решений. Чем больше в брачном поведении признаков того, что супружеское ядро действует как нечто целое, тем более оно оказывается брачно-семейным, а не «индивидным». Несогласованность индивидуальных линий поведения супругов, разъединение их характеризуют дезинтеграцию брачного поведения, поведения брачной пары: сведение или редукцию к индивидуалистическим траекториям, т.е. исчезновение брачного поведения как такового, как подлинного объекта микросоциологического исследования супружества.
          Семья и семейное поведение не есть сумма индивидуальных линий поведения, и если социолога интересует семейный индивид, то в качестве члена семьи, семейного МЫ, элемента семейных взаимодействий. Вопрос о соотношении семьи и личности в социологии семьи имеет смысл, когда объектом изучения является семья, а не индивид, – в последнем случае исчезает то, что собственно исследуется социологией семьи.
          Подобная подмена объекта часто наблюдается не только в социологии семьи. Это происходит и в других социологических отраслях, когда вольно или невольно поведение групп, разного рода общностей и организаций редуцируется к индивидуальному поведению. По свидетельству французских социологов Д. Берто и И. Берто-Вьям, «первые социологи, которые стали конкретно работать над вопросами социальной стратификации, в качестве базового элемента выделяли не индивида, а семейную ячейку. Однако с введением техники репрезентативной выборки, основу которой составлял индивид, этот социологический подход был забыт. Можно лишь сожалеть, что таким образом техническая детерминированность предала забвению целое теоретическое направление» (Берто Д., Берто-Вьям И. Наследство и род // Вопросы социологии. Т. 1. 1992. № 2. С. 106).
          Конечно, в выборочном исследовании технически удобнее работать с индивидом и как с единицей отбора, и как с первоэлементом социальности в смысле типизации, формирования разного рода социальных категорий – по профессии, образованию, доходу, месту жительства или работы и т. д. Подобная социография, объединяющая людей по избранным признакам в зависимости от целей ученого, может «кромсать» социальную реальность как угодно, конструируя агрегаты любителей пива, болельщиков «Спартака», членов профсоюза, владельцев овчарок и т. п.
          Однако это классифицирование было облегчено долгой историей дробления общества на части, социальной дифференциацией на многочисленные институты, общности и организации, разделением труда, быта и отдыха. Именно такая тенденция дифференциации в средние века приблизилась к порогу расширенного семейного домохозяйства, когда завязалась борьба между семейной экономикой и нарождающейся рыночно-наемной индустриализацией. Борьба, которая усугублялась ожесточенной конкуренцией государства и церкви за влияние на индивида, все более и более эмансипируемого от семьи (См.: Carlson A. From cottage to work station. San Francisco, 1993). Прежнее центральное положение семьи как базовой единицы общества пошатнулось, стало слабеть влияние на отдельную семью семейного родства и рода. Резко усилилось влияние на семью крепнущих новых институтов образования, здравоохранения и др., причем первоначальная концентрация внешних по отношению к семье институтов на главе семьи постепенно расщеплялась, сменяясь воздействием отдельно и на мужа и на жену, и на их детей, затем уже в современную эпоху обнаружилось мощное воздействие на отдельное ЭГО со стороны государства.
          Смешение внимания с традиционной семьи на семью нуклеарную и в конечном счете на индивида представлено на схеме 1.3, построенной на основе разработок английского культуролога Джона Дэвиса (Davies J. /ed./ The Family: is it just another lifestyle choice? London, 1993. P. 100). На рис. 1.3.1 показано первоначальное внешнее воздействие на расширенную семью, осуществляемое через ее главу; затем процесс нуклеаризации делает объектом влияния главу нуклеарной семьи – мужа (поэтому система родства на рис. 1.3.2 отнесена к внешним воздействиям, а на остальных рисунках устранена как потерявшая свое значение вообще). На рисунке 1.3.3 все воздействия на нуклеарную семью в индустриальном обществе идут уже через пару «муж-жена». На четвертом рисунке социальные воздействия направлены на отдельное ЭГО, т.е. отдельно на мужей, на жен и на ребенка. Следует обратить внимание, что на первых двух рисунках влияние общества в целом является ведущим, а на двух последних воздействие государства становится самым важным.
          В схеме Дж. Девиса выделяется ориентация современного государства (выражающего преимущественно интересы наемно-индустриального производства) не на «равноправную пару», а на мать с ребенком. Причем произошедшее на наших глазах «выманивание» матери из семейно-домашнего производства в рыночную систему с индивидуальной оплатой труда заложило основы конкуренции жен и мужей, создало материальную базу для разводов и для распространения после– и внебрачных матерей-одиночек. Компенсируя некоторым образом занятость жен вне дома и частично же облегчая совмещение работы с материнством, подобная «охрана материнства» стимулировала внесемейные ориентации и установки на рождение одного-двух детей, на малодетную семью. Вся эта «забота» о матерях и детях подспудно, имплитцитно оттесняла отца от отцовских функций. Фактически государство, беря эти функции на себя, разрушало мужскую роль семьянина. Подобная склонность к государственному патернализму, замещающему фигуру отца, граничит с вмешательством в приватный мир семьи.
          Ориентация в современных условиях всех социальных институтов и всего строя жизни на индивида-одиночку в связи с системой индивидуальной зарплаты ведет к тенденции рассматривать семью не в целом, а по агрегативным категориям. Отдельно от семьи классифицируются дети, но не как сыновья-дочери, а как дети вообще, при этом часто употребляется понятие «ребенок» (по типам: больной – здоровый, благополучный – неблагополучный и т.д.); также отдельно рассматриваются мужья, но типологизируемые не как «отцы», а просто как «мужчины»; и наконец, отдельно от семьи классифицируются матери, жены (но уже как «женщины»: занятые – незанятые, работающие – неработающие и т.п.). Другими словами, социально значимая занятость в семье исключается при агрегативно-индивидном подходе из понятия «работа», стаж работы по дому исключается из «трудового стажа», родительский труд не подпадает под категории найма, не учитывается при исчислении пенсий.
          Подобная «индивидуализация» объекта исследования в социологии семьи совершенно неприемлема, ведь данные о категориях мужчин или женщин используются для обобщений о семье и браке в целом. Подмена семьи индивидом искажает информацию о семье, нельзя судить о семейном положении по мнениям отдельных категорий людей, т. к. за скобки выносятся феномен взаимодействия, специфика семейных интеракций. По этому поводу основатель социометрии Якоб Морено писал, что «социальный атом – это наименьший социальный элемент, но это не индивид» (Цит. по: Лейтц Г. Психодрама: теория и практика. Классическая психодрама Морено Я.Л. М., 1994. С. 38-39).
          Человеческое существование и общение – всегда «со-человеческое». Обособленный индивид – это социальная фикция, поскольку социальный «атом» человека включает все многообразие отношений с окружающими. Если продолжить эту физическую метафору, то семья окажется своеобразной молекулой – системой систем межличностных взаимоотношений. Поэтому редукция семьи к социальному атому индивида, и тем более к личности как агрегативной единице (понимаемой в качестве элементарной части какого-либо агрегата, конгломерата произвольно соединенных элементов), и впрямь лишает микросоциологию ее объекта изучения.
          Склонность к подмене объекта «семья» индивидом вызывается не только удобством проведения исследований – построением выборки, обработки данных и прочее. Расширяется практика социальной работы, социальной заботы и помощи, психотерапии, т.е. «медикализации» в связи с этим брака и семьи. Социальная работа, возникающая в индустриальном обществе в целях налаживания «человеческих отношений» прежде всего на производстве, по-видимому, направлена на компенсацию исчезнувших человеческих качеств этих отношений, которые были присуши экономике на стадии семейного производства. Не случайно основоположник теории человеческих отношений американский психолог Элтон Мейо пытался анализ производственных отношениий строить по образцу семейных (Цит. по: Эпштейн С.И. Индустриальная социология в США. М., 1972. С. 20). Однако свелось все это на промышленном производстве к психотерапии, направленной на индивида. Как сказано в профессиональном кодексе Национальной ассоциации социальных работников США – «индивид является объектом первостепенной заботы общества».
          Социальная работа с семьей, или семейная терапия, является составной частью этого вида деятельности, но чаше всего сводится к материальной помощи отдельным категориям индивидов. Исследования в разных странах показывают, что с уменьшением доходов и распространением бедности происходит обострение семейной дезорганизации. Иногда бедность считают причиной «основных семейных проблем – безработицы, дезорганизации семейных отношений, роста разводов и неполных семей, инцеста, депрессии, насилия, алкоголизма, наркомании и токсикомании, финансового стресса...». В соответствии «с индивидно-разъединительной методологией» объявляется, что эти проблемы затрагивают не семью в целом, а «больше всего детей, и всю тяжесть ответственности несут обычно женщины» [Cannc М., Уэллс К. Опыт социальной работы. Введение в профессию. М., 1994. С. 81. Авторы в соответствии с феминистской ориентацией делают акцент на ухудшение положения женщин (а не семьи в целом) и потому приводят цифры среднегодового дохода мужчин, превышающие на 10 тыс. долл. доход работающих женщин. Однако интереснее сравнить доходы семей с двумя работающими супругами и семей, где жена не занята в наемном труде. В 1987 году превышение на 14 тыс. долл. было в пользу «двухгендерной» зарплаты; в 1992 году эта цифра выросла до 19658, а пропорция доходов двух– и однозарплатных семей была 1,65. Ожидается рост этого индекса в США к 2000 г. до 1,75 (в соответствии с темпами роста в 60-е – 80-е гг., обусловившими падение брачности и рождаемости). Максимальное значение 2,0 характеризует двойное превышение доходов в семьях с двумя работающими супругами над семьями с одним работником. См. об этом подробнее: Карлсон А. Семья в России. № 3-4. 1995. С. 140-141. Таким образом, в США семья с 2 работающими супругами и с меньшим числом детей оказывается в привилегированном положении по сравнению с однодоходной семьей, имеющей большее число детей].
          Здесь не место полемизировать с вышеприведенными мнениями, преувеличивающими роль бедности, особенно «бедности женщин», в социальной патологии разного рода. Важно другое – какова ориентация социальной работы с семьей, призванной в идеале активизировать потенциал самой семьи в решении острых вопросов? Налицо «индивидная ориентация» на заботу о детях разных категорий и о женщинах, находящихся в различных жизненных обстоятельствах и классифицируемых в соответствии с ситуациями, характерными для одиночек, а не для семей. В подобных условиях необходимость теоретических обоснований практики социальной работы с семьями, имеющими ребенка-инвалида, подростка-правонарушителя, наркомана и т. п., усиливает «медикализацию» самой социологии семьи.
          Терапевтический подход, усиливающий апелляцию к индивиду и ведущий к типологизации семей по категориям индивидов, нуждающихся в заботе и лечении, не просто расширяет «медикализацию» социальной работы с семьей. При этом индивидуальная терапия помещается в центр интересов социологии семьи, превращая ее в социальную психологию личности, которая попеременно то обретает семейный статус, то отказывается от него. Английский социолог Д.Н. Морган из Манчестерского университета понимает под «медикализацией» семьи «широкий процесс усвоения медицинской модели в отношении к институту брака и семьи». Фамилистская ориентация заменяется ориентацией на те или иные категории индивидов, теряющих к тому же свойство целостной полноценной личности в связи с реификацией (овеществлением, материализацией) болезни и нездоровья в разного рода административно-технологических средствах (мистифицирующих значимость медицинских профессий, специализирующихся на лечении в ущерб остальным медицинским службам охраны и профилактики здоровья).
          Рост популярности слова «терапия» говорит не просто о модном увлечении медициной, а о качественном изменении общественной атмосферы, отражающейся и на научных исследованиях. Сосредоточенность на «семейной терапии», на медицинских аспектах брачно-семейных отношений отдаляет понимание межличностных процессов в семье от широкого социального контекста. Все это ведет к деполи-тизации проблем семьи и принимаемых в связи с этим решений, к смещению интереса с семейной политики, изменяющей положение семьи среди других социальных институтов, на интерес к манипулированию «внутренними изменениями», межличностными взаимодействиями в семье с помощью социальной работы разного рода (Morgan D. Н. J. The Family, Politics and Social Theory. London, 1985. P. 34).
          Схема «общество – семья», при которой семья выступает в двух ипостасях социального института и малой социальной группы, в случае смещения исследовательских акцентов с семейного МЫ на отдельное Я превращается в схему «общество-индивид, диада, неполная семья». Растворение семейного в индивидуальном, разумеется, обусловлено историческим ослаблением посреднической роли семьи (См. подробнее об этом: Антонов А.И. Социология рождаемости. М., 1984. С. 211). Однако важно отметить с точки зрения методологической, что при фокусировке на индивиде и его семейном окружении появляется риск потерять определенность предмета социологии семьи.
          Социологический подход к семье реализуется, когда удается через посредничество семьи проследить, как индивиды мотивируются к удовлетворению потребностей общества и как одновременно государство становится восприимчивым к запросам личности. При обоюдной заинтересованности личности в семье и детях, а также общества и государства в укреплении института семьи достигается взаимная респонсивность (отзывчивость) личности и общества. Предполагается, что социологические данные на макроуровне отношений семьи с государством и другими социальными институтами, свидетельствующие о подчиненном положении семьи среди институтов, об ущемлении ее нужд и интересов, должны коррелировать с данными о невыполнении семьей социетальных функций по рождению, содержанию и воспитанию новых поколений.
          На микрогрупповом уровне семьи следует ожидать проявления ее макроинституционального неблагополучия с помощью социологических данных о сокращении полноты и длительности жизненного цикла, о деформации семейных взаимоотношений и о том, что семья и дети перестают быть объектом удовлетворения потребностей индивида. Эмпирические данные о снижении личной ценности брака и родства, среднедетного родительства (3-4 детей в семье) показывают появление других, более значимых, чем семья, посредников, ведущих к взаимной респонсивности личности и общества. Отсутствие таких посредников, впрочем, как и самой этой респонсивности, говорит о том, что взаимная невосприимчивость индивидов и государства при прочих равных условиях обусловлена крахом ценности семьи, детей и родительства.
          Конечно, трактовка предмета социологии семьи сквозь призму соотношения интересов семьи с противоборствующими интересами личности и общества (соотношения, изменяющегося по своей силе в разные эпохи и в разных типах общественных систем) может вызвать возражения. Однако вышеизложенная версия (Антонов А.И., Медков В.М. Социология семьи. М., 1996. С. 34) конструктивна, т. к. позволяет заняться понятийно-концептуальным аппаратом, соединяющим микроисследование с макроисследованием семьи. Четкая определенность макро– и микрообъектов изучения семьи позволяет избежать подмены институционального исследования семьи групповым, а семейно-группового – индивидно-агрегатным.
          Чтобы навести методологический мост между уровнями исследования семьи, недостаточно создания познавательных средств, отслеживающих на общенациональном уровне результаты семейного поведения и на микросоциальном уровне фиксирующих воздействия общества на жизненные ситуации семьи, их восприятие и оценку. Крайне важно придерживаться определения семьи как малой группы с присущими ей свойствами, не сводимыми к свойствам индивидов или пар. Если считать, как и Ян Щепаньский и многие социальные психологи, группой лишь такую, которая характеризуется определенной насыщенностью взаимных контактов, наблюдающихся начиная с трех человек (Шепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969. С. 118) (в паре всегда всего одна интеракция), тогда нельзя будет удовлетвориться дефинициями семьи, прокламируемыми некоторыми экономистами, включающими в нее домохозяйства одиночек. Также неприемлемы дефиниции семьи, где два индивида, – один из которых зависим от другого и в социальном и в экономическом смысле (например, мать с ребенком), считаются минимальной границей семьи. Таков подход американского социолога Д. Попеное [Попеное Д. Упадок американской семьи (1960-1990): обзор и оценка. Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политоло-гия. № 3. 1996. С. 61, 65], который стремится выделить (после краха расширенной семьи в ее преемнице – нуклеарной семье) минимальный остаток, разрушение которого, в свою очередь, позволяет говорить уже и об упадке нуклеарной семьи. Подобные попытки могут предприниматься и далее, по мере обострения институционального кризиса семьи, т.е. невыполнения ее специфических функций. Массовое распространение однодетности, рост разводимости и падение брачности ведут к преобладанию осколочных форм семьи над основной формой нуклеарной однодетной семьи. Об этом можно точно судить по числу нуклеарных позиций: если их меньше трех (отец – муж, мать – жена, ребенок – сын или дочь), то это означает крах нуклеарной семьи. Отсюда следует ожидать в дальнейшем поиска новых, смягченных критериев определения семьи во имя ее «спасения», объявления семьями тех «осколков», которые состоят из двух нуклеарных позиций. Методологическое требование четкого проведения различий между макрообъектом и микрообъектом исследования позволяет избежать отождествления семьи как института с семьей как малой группой, а также с индивидами или парными формированиями индивидов, остающихся после распада полной семьи. Может возникнуть вопрос, а достаточно ли микросоциологию отличать лишь по объекту и не следует ли иметь в виду уровень обобщения анализа? Что, если микросоциология семьи всего лишь описание данных исследования, тогда как макросоциология дает объяснение?
          По мнению Г.М. Андреевой, тут правилен ответ «нет», даже если связывать микроисследование с объяснением фактов, а макроисследование с объяснением законов. Объяснение фактов – результатов выборочных исследований требует апелляции к законам, установления места социологического факта в рамках той или иной теории, имеющей дело с социологическими законами, раскрываемыми на уровне макрообъектов. Научное объяснение есть процесс перехода от объяснения фактов к объяснению закона. Включение социального факта в систему социологического знания не может быть осуществлено без его интерпретации на основе теории. Описание фактов дает лишь эмпирические обобщения, нуждающиеся в теоретическом объяснении. Различение макро– и микросоциологии по уровню объекта предполагает и иерархию соответствующих методов познания. Переход от микрообъекта исследования к макрообъекту «в конечном счете соответствует переходу от объяснения, построенного на основе эмпирического обобщения, к объяснению в рамках теории» (Андреева Г.М. Указ. соч. С. 13).
          1.4. СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ФАМИЛИСТИЧЕСКИХ ФЕНОМЕНОВ
          Иногда макро– и микроисследования различают по преимущественному использованию количественных либо качественных методов. Однако в социологии и демографии семьи в последнее время количественный и качественный подходы противопоставляются друг другу в ином смысле. Массовая однодетность семьи активизирует принцип «лучше меньше, да лучше» по отношению к количеству и качеству детей в семье. Обиходная теория утверждает «железный закон» одномыслия: «лучше один ребенок, но лев, чем дюжина зайчат». Или: «побеждают не числом, а умением». Эта модель поведения, конвенционально исходящая из улучшения «качества» при сокращении «количества» и наоборот, как «самоочевидная» включается в научные концепции, например, социализации детей. Там она уже может служить основой изучения уровня интеллекта детей для того, чтобы успешно «самоподтвердиться» в эмпирических данных, т. к. IQ детей из бедных многодетных семей, как правило, оказывается неско

Институт «Открытое общество» (2 3 4 5)



[Комментировать]