Методы исследования жизненного цикла семьи 3

Методы исследования жизненного цикла семьи (2 3)

          Часть 3

          и иной фамилии», а конкретные данные о рождениях, браках и смерти, что, как отмечает Аксенов, «приводит к неизбежному переводу аспектов изучения преимущественно в область демографии» (Аксенов А.И. Ук. соч. С. 10). В этом нет ничего плохого, кстати, поскольку имеется в виду надежность данных, полученных по церковным метрикам, ибо генеалогия без дат – по аналогии «и родил Адам Сифа, а Сиф Еноса» – становится мифологической. Вместе с тем, стремление к изучению родословной новых классов без наличия соответствующих источников не достигает цели и не компенсируется ретроспективными рассказами респондентов. (Анализ субъективных интерпретаций семейной генеалогии членами семей как самостоятельная область феноменологической социологии здесь не принимается во внимание.) Таким образом, генеалогия как метод реконструкции истории семей и семейных поколений не должна редуцироваться до простой фиксации дат семейных событий или ограничиваться устными свидетельствами.
          Генеалогическое исследование семьи (в рамках инструментального и феноменологического подходов) в социологии семьи обретает статус самостоятельного направления, где главной задачей становится наблюдение посредством генеалогических данных за самой историей сохранения и длительного существования семейного рода, фамилии, межсемейной преемственности. При этом феноменологический подход сосредоточивается на семейных преданиях, былях, мифах, на трактовках генеалогической истории разными членами семьи в целях понимания, скорее, настоящего, чем прошлого.
          Построение генеалогического древа семей на момент проведения выборочного исследования, на основе метрических документов (инструментальный подход) может быть ориентировано двояко: на восстановление прошлого, на как можно большее проникновение в прошлое и на точную фиксацию данных о родословных линиях существующих ныне нуклеарных семей в целях использования собранного генеалогического материала будущими исследователями (т.е. это разновидность лонгитюдного исследования). Ориентированные на реконструкцию прошлого исследования устанавливают среднюю для тех или иных категорий семей длительность семейной памяти о предках (например, ограниченную двумя-тремя либо семью-десятью степенями или «коленами» происхождения). Одновременно выявляются условия адаптации семей к окружающим условиям, что может использоваться при характеристике социальной системы с точки зрения ее респонсивности по отношению к институту семьи. Таким образом, генеалогический метод оказывается как бы новым измерением семейного цикла жизни, но не отдельной репродуктивной семьи, а целого ряда их, связанных общим происхождением. Схемы родословных способны наглядно продемонстрировать, например, влияние процессов нуклеаризации и сокращения рождаемости на протяжении 100-150 лет и 4-5 поколений, ведь при массовой малодетности и однодетности семей генеалогическое древо с кустами многоветвевых семей постепенно становится все менее ветвистым, превращаясь в голый ствол и, наконец, в одну-единственную линию, которая рано или поздно, но оборвется.
          Чисто условно, без выяснения того, как устанавливаются родословные семей (но предполагая, что на основе документов), обозначим континуум, где на одном полюсе – социум, восприимчивый к потребности семьи в длительной преемственности, где образ жизни и многие социальные обстоятельства способствуют, допустим, ее продлению в ряде поколений, а на другом – социум, сокращающий преемственность до минимума (не более 2-х поколений). Разумеется, реальный ход истории распределяет общества по всему континууму, хотя в преддверии XXI века уже видно, что менее индустриально развитые регионы сместились ближе к золотой середине, а более развитые скучиваются на полюсе «однолинейной» генеалогии. По-видимому, изучение «короткоживущих» и все реже встречающихся «долгоживущих» семейных «атомов» многое могло бы сказать о специфике образа жизни элитарных и низших классов, в целом о самой социальной системе. Однако, прежде всего, такой анализ раскрыл бы способность «короткоживущих линий» семьи к выживанию: а) к ее формированию и сохранению в качестве специфической целостности и б) к ее функционированию в качестве носителя собственности и иных по своему престижу овеществленных атрибутов семейной карьеры, судьбы, истории. Кстати говоря, уникальное исследование английских социологов Т. Луптона и Ширли Вильсон (Lupton T. & Wilson Shirly / The Kinship Connections of «Top Decision Makers». Manchester School of Economic and Social Studies. Vol. 27. 1959) методом конструирования небольших генеалогических кустов или древ среди 73 представителей 6 кругов высшего общества (члены кабинета министров, директора банков, фирм и компаний) позволило при тщательном документировании данных обнаружить в построенных 24 генеалогических схемах явную тенденцию к социальной гомогамии (браки по расчету с себе подобными). Это может служить основой для гипотезы о тенденции «короткоживущих» семейных линий к символическому продлению себя в эндогамных браках (табу на супружескую экзогамию, запрет на браки с представителями низших страт). Слияние собственности и социальных положений в целях их сохранения и укрепления власти превращает брак в символ подобного соединения. Разумеется, эта тенденция действовала и прежде среди властвующих элит, но массовое сокращение линий генеалогии может усиливать наблюдающийся процесс слияния фирм в корпорации, банков в еще более мощные концерны и т.п.
          Анализ историй нескольких родственных нуклеарных семей посредством генеалогических данных в принципе позволяет выйти на фиксацию цикличности, повторяемости каких-либо событий (по датам, характеру и содержанию), т.е. обнаружить все ускользающее из внимания в том случае, когда генеалогический ряд семей слишком короток, когда в большинстве своем только зародившиеся линии происхождения семей обрываются уже во втором поколении, растворяясь в массе одиночек. Грамотно построенные генеалогии семей (т. е. не только по прямой линии патрилинеальности, но с учетом родословной обоих супругов, фиксацией также сопутствующих бракам-разводам, рождениям-смертям социальных обстоятельств) в принципе позволяют осуществить поиск параллелизма в судьбах разных семей и их отдельных членов.
          Для иллюстрации приведем пример из другой области изучения жизненных циклов. И.И. Шафрановский применил метод Плутарха из его сравнительных жизнеописаний (биография каждого греческого деятеля дается в паре с биографией римского и завершается сравнительной обобщающей характеристикой обоих) к сопоставлению биографических и творческих данных знаменитых писателей и ученых. Для выявления параллелизма в жизненных и творческих событиях используется разность дат.







          Конечно, в этой мистике цифр чувствуется некий подбор произведений: что-то значительное не попало в список, а что-то включено, но несопоставимо по значимости, например, «Фауст» и «Смерть Ивана Ильича», «Вертер» и «Отрочество» без «Детства» и «Юности». Тем не менее, повторяемость событий прослеживается, и подобный параллелизм имеет смысл поискать и в генеалогических линиях существующих семей. В связи с этим ниже приводится довольно длинная, но очень информативная цитата из уже упоминавшейся работы по социометрии и психодраме, где описываются клинические и жизненные случаи семейного параллелизма и где исходя из значимости генеалогических линий для социометрии вводится даже новый термин «геносоциограмма» (Психодрама – вдохновение и техника / Под ред. П. Холмса и М. Карп. М., 1997. с. 231-235).
          «СИНДРОМ ГОДОВЩИНЫ» И ГЕНОСОЦИОГРАММА. У некоторых больных раком не удается обнаружить никаких стрессовых событий, предшествующих началу заболевания. Как же объяснить подобное явление? Оказывается, в некоторых семьях прослеживается повторяемость определенных событий, трудных ситуаций, несчастий – своего рода «синдром годовщины». Часто люди заболевают раком в том же возрасте и на том же этапе своей жизни, что и близкий им человек, погибший от этой болезни.
          Наша пациентка Катарина заболела раком в 36 лет, как и ее мать, которая умерла много лет назад. А вот пример семьи Мэри. Ее дед умер в 76 лет 12 мая 1976 года. Ее мать, старшая дочь деда, умерла от рака 12 мая 1982 года. Три года спустя дядя Мэри погиб в автомобильной катастрофе, причем подозревалось самоубийство. Случилось это также 12 мая, а ровно через год ее бабушка, тоже Мэри, «дала себе умереть» в годовщину смерти мужа 12 мая.
          Симона де Бовуар умерла (точнее, «дала себе умереть») в ночь с 15-го на 16-е апреля 1986 г. через 6 лет после смерти ее друга Жана-Поля Сартра 15 апреля 1980 г. Таковы типичные примеры «синдрома годовщины», когда травмирующие события и несчастья, включая рак, авто– и авиакатастрофы, происходят с человеком того же числа или в том же возрасте, что и с его близкими. Как будто сердце отказывается биться дальше. Кроме того, наблюдается связь поколений: пациент заболевает тяжелой формой рака в том же возрасте, когда умер его дед, а его ребенку столько лет, сколько было отцу, когда дед умер (см. геносоциограмму на схеме 4.6). Иными словами, проявляется определенная семейная структура, или сценарий.
          Обнаружив много «синдромов годовщины» у раковых больных, мы стали развивать метод геносоциограммы, чтобы исследовать невидимые связи. Сам термин происходит от слов «генеалогия» – изучение семейного древа и «социометрия» – измерение отношений между людьми. Геносоциограмма является более полным методом, чем генограмма, часто используемая в семейной терапии. Семейный терапевт Н. Аккерман много раз встречался с Морено и после этого стал работать с ге-нограммами и «семейными скульптурами».
          Геносоциограмма представляет собой классическое семейное древо, дополненное важными жизненными событиями, с использованием социометрии, по Морено. Это картина жизни 3-5 поколений с рождениями детей (включая выкидыши, аборты и мертворождения), браками, смертями и их причинами, серьезными болезнями, травмами, несчастными случаями. Она включает сведения об образовании, профессиях, местах проживания и переездах, всех важных жизненных событиях, романах, дружбах, расставаниях, потерях. Указываются также члены семьи и родственные линии, информация о которых отсутствует. Мы включаем сюда социометрические взаимодействия, «социальный атом», психологический «семейный гроссбух» с записями эмоциональных приходов и расходов, выигрышей и потерь. Геносоциограмма учитывает наследственность семьи в нескольких поколениях и помогает каждому человеку осознать свой «жизненный сценарий», выбор в профессиональной и личной жизни. Она выявляет некоторые бессознательные тенденции в жизни семьи, включая дальних родственников, раскрывает различные роли, семейные мифы и секреты, повторения в выборе супругов, профессий, стиля жизни, мировоззрения, а также закономерности в заболеваниях, травмах, смертях.
          Схема 4. 6.
          ГЕНОСОЦИОГРАММА ЧАРЛЬЗА – НЕВИДИМЫЕ УЗЫ СЕМЕЙНОЙ ЦИКЛИЧНОСТИ
         

          Примечание. Можно сказать, что Чарльз унаследовал свою болезнь и риск ранней смерти из-за преданности семье и связи с предыдущими поколениями: рак поразил сначала половые органы, как у деда по линии отца, а затем легкие, как у деда по линии матери, причем в том же возрасте – 39 лет. Он согласился на операцию, но отказался от лучевой и химиотерапии. Похоже, что, будучи сыном и внуком мясника, он верил лишь в силу ножа. Все женщины в семье имели сильный характер, обе бабушки рано овдовели, что и грозит жене Чарльза, Кроме того, его отец остался без отца в девять лет, и дочь Чарльза рискует потерять его в том же возрасте. Похоже, в семье существует повторяющийся сценарий – сценарий смерти мужчины в 39 лет, оставляющего после себя девятилетнего ребенка. Обращает внимание созвучность имен женщин Мари-Анн и Анна-Мари. Проанализировав все это с пациентом, можно попытаться помочь ему перестроить сценарий с ранней смерти на жизнь до старости: любя своего деда, не обязательно умирать, как и он, молодым.
          Источник. Клинический случай из Vouloir Guerrir, A. Schutzenberger, 1985.

          Мы используем геносоциограмму в индивидуальной и групповой психотерапии (включая психотических и раковых больных), в семейной терапии, а также в тренинговых группах для студентов-психологов и медицинских работников. Наша работа строится так: пациент составляет геносоциограмму по памяти, а в дальнейшем, если необходимо, перепроверяет некоторые факты. То, что неизвестно, скрывается от большинства членов семьи или забыто, может оказаться не менее важным, чем доступная информация.
          Начиная работать с тяжелыми соматическими больными, мы обычно делаем пометки об истории их жизни и болезни в виде геносоциограммы. Очень часто пациенту из полученной картины становится ясно, в результате какого именно события или «синдрома годовщины» развилась его болезнь. На поверхность всплывают связи между рождениями и смертями, совпадения имен, возрастов, дат, бессознательная идентификация пациента, повторяемость несчастных случаев, травм, болезней. Человек бывает потрясен, впервые увидев и осознав сценарий своей семьи. В дальнейшей работе с собственной геносоциограм-мой он открывает для себя «невидимые узы семейного долга», повторения болезней и здоровья в разных поколениях. Это помогает пациенту понять, что же происходит с ним самим и семьей, которую он создал. У него появляется шанс прервать цепь болезней и смертей, освободиться от неблагоприятного сценария жизни.
          ЖИЗНЬ ВСЛЕД ЗА СМЕРТЬЮ – «ЗАМЕЩАЮЩИЙ РЕБЕНОК». Часто в семье рождается ребенок, когда умирает один из близких родственников. Это тоже своеобразный «синдром годовщины», как будто пламя жизни вспыхивает вслед за уходом значимого человека (рост рождаемости после войны хорошо известен). После смерти старшего брата или сестры может родиться так называемый «замещающий ребенок». Его дальнейшая жизнь будет нелегкой, если мать не успела вовремя оплакать свое умершее дитя.
          Винсент Ван Гог родился через год после смерти старшего брата, тоже Винсента, т.е. его родители назвали так в честь умершего. В семье Ван Гогов запрещалось упоминать о смерти первого Винсента. О втором же Винсенте нам известно, что он прожил очень трудную жизнь, так и не смог создать свою семью, часто болел и много времени провел в психиатрических больницах. Когда у его брата Тео родился сын, он также дал новорожденному имя Винсент. Несколько месяцев спустя Тео послал брату письмо в сумасшедший дом в Арле, во Франции: « Я надеюсь, что этот Винсент вырастет счастливым и сможет прожить жизнь так, как сам захочет». Получив это письмо, Ван Гог покончил с собой: для него было невозможно существование двух Винсентов Ван Гогов – живых и счастливых. Тео тоже вскоре скончался, узнав о самоубийстве брата.
          Сальвадор Дали тоже носил имя старшего брата, умершего до его рождения. Было время, когда он вместе с матерью регулярно, раз в неделю, ходил к нему на могилу. Дали рассказывал, что принятая им роль шута с эксцентрическими выходками помогала ему создать дистанцию между собой и братом и не позволять путать себя с «нашим дорогим мальчиком, который спит вечным сном».
          Совсем не обязательно становиться «замещающим ребенком» с трагической судьбой, даже если кто-то родился после смерти брата или сестры. Все зависит от того, отгоревала ли мать по умершему или же находится в глубокой печали и депрессии и видит в своем новом ребенке лишь отражение погибшего. Французский психоаналитик Анд-ре Грин употребляет термин «мертвая мать»: такая женщина мертва для мира, страдает глубокой депрессией или психозом и ничего не может дать новорожденному. В будущем у ребенка «мертвой матери» проявятся серьезные проблемы, суицидальные тенденции и даже может развиться шизофрения.
          Открытие с помощью геносоциограммы, что его мать была «мертвой» до, во время и после его рождения, помогает пациенту преодолеть чувство внутреннего холода, собственной ненужности, отсутствия права на существование. Дальше с этой проблемой можно работать в психодраме и помочь пациенту разорвать «цепи», приковывающие его к умершему брату или сестре. Геносоциограмма позволяет также избавиться от идентификации с тем родственником, чье имя человек носит.
          Добавим к этому, что своеобразный синдром «замещающего ребенка» возникает в однодетной семье, где совершенно отсутствует потребность во втором ребенке и где ожидалось рождение девочки, а родился мальчик (и наоборот). Психотерапевт А.И. Захаров описывает случаи переноса на родившегося мальчика родительских экспектаций, обращения с ним, как с девочкой, и т.п. В подобном случае потенциальный (ожидавшийся) ребенок по полу становится идеальной моделью, под которую подгоняется существующий ребенок. Родители неосознанно как бы замещают имеющееся живое чадо отсутствующим реально, мыслимым в воображении, символическим, но, тем не менее, весьма «живучим» по своим осязаемым последствиям (Захаров А.И. Семейное воспитание и его дефекты. «Социальная психология личности». Л., 1974. С. 193-197; Он же: Как предупредить отклонения в поведении ребенка. М., 1986). Вообще любая сконструированная модель ребенка («каким он должен быть по воле пап и мам») оказывает свое негативное воздействие в ходе социализации, поскольку к реальным сыновьям и дочерям предъявляются гипертребования, перечеркивающие ценность Я того ребенка, каким он является на самом деле, т.е. синдром «замещающего ребенка» следует понимать шире, не только со смертью брата или сестры.
          Познакомившись с использованием генеалогического метода в социометрии и психодраме, а также в исторической науке, легче принять подразделение генеалогии на две части, предложенное одним из ее основоположников Л. М. Савеловым, на официальную, «сухую» часть, где в основном даты рождения и смерти, и на социальную, где приводятся многообразные обстоятельства внешней и внутренней, духовной жизни семьи. Поскольку, пишет Савелов, «для генеалога нет малозначащего факта, которым он мог бы пренебречь, – все должно быть отмечено, малейшая черта из жизни той или другой семьи должна быть сохранена... Генеалогия есть построенное на достоверных документах и других источниках доказательство родства, существующего между лицами, имеющими общего родоначальника или потомка, независимо от общественного положения этих лиц. Вторая (генеалогия. – А. А.)... не поддается строгому определению, так как касается духовно-внутренней жизни отдельных лиц и семейств, что уже не составляет необходимости, но является только желательным дополнением, т.е. тем идеалом, к которому должен стремиться каждый генеалог, желающий дать яркую картину общественной и семейной жизни интересующего его рода или семьи, почему я определяю эту вторую часть следующими словами: генеалогия есть история того или другого рода во всех проявлениях жизни его представителей, как общественной, так и семейной» (Савелов Л.М. Лекции по русской генеалогии, читанные в Московском археологическом институте. Репринтное воспроизведение издания 1909г. М., 1994. С. 21).
          Рассмотрим теперь, как составляются генеалогии семей и родов в истории, по Савелову. Различают прежде всего два вида родословной – восходящий и нисходящий. В родословии восходящем главным объектом исследования является то лицо, о предках которого собираются сведения, с него начинают и далее идут по восходящим ступеням или коленам, т.е. к отцу, деду, прадеду и т.д. С восходящих линий начинают, когда у исследователя мало материалов. Когда их достаточно, то удобнее работать начиная с самого отдаленного из предков и постепенно доходя до данного момента. Родословные линии бывают мужские и смешанные, где указываются также женские представители родов. Смешанное – нисходящее родословие указывает все потомство данного родоначальника и не является родословной одной фамилии. Оно охватывает большое число родов и часто используется в процессах о наследстве. Смешанное – восходящее родословие указывает всех прямых предков данного лица по мужской и женской линии, пренебрегая боковыми ответвлениями. При графическом изображении в первом колене указывается одно лицо, во втором – два, в 3-м – четыре, в 4-м – восемь и т.д., причем каждое из этих лиц в одном колене принадлежит другому роду так, что в 4-м колене имеется 8 фамилий, в 5-м – 16 и т.д. Вот пример родословной восходящей – мужской с указанием братьев и сестер прямых предков данного лица:
          ТИМОФЕЙ





          Мария ПЕТР Николай





          Сергей ВАСИЛИЙ Иван


          МИХАИЛ

          Нисходящая – мужская родословная является самой распространенной и единственно принятой в научных работах:
          ИВАН



          КУЗЬМА



          Иван Посник Семен


          Исак Софрон
          Петр



          Федор ... Иван ... Василий Михей ... Иван ... Прокофий

          Все виды родословий могут изображаться тремя способами:
          1). В виде родословной таблицы (см. предыдущие примеры);
          2). В виде генеалогического древа, которое, по сути, та же таблица, но перевернутая. Генеалогическое дерево имеет действительно форму дерева со стволом, ветвями, листьями и плодами. Имя родоначальника помещается на корнях дерева или в начале ствола. Каждое имя всех колен (кварт по-французски, так как здесь описывается французская методика) пишется в кружке (картуш), располагающемся на ветках или на плодах. Мужчины, имевшие потомство, рисуются в кружках желтого цвета, не имевшие – красного. Имена женщин замужних в кружках лиловых, девушек – в синих. Все члены рода-семьи, являющиеся живыми, помещаются в зеленых кружках, причем мужчины – в кружках более темного оттенка, чем женщины;
          3). В виде родословной росписи:
          Колено 1-е
          1. Андрей Иванович Иванов.
          Колено 2-е
          2. Федор Андреевич .............! (указывается номер отца)
          Колено 3-е
          3. Александр Федорович ...... 2
          4. Иван Александрович ........ 2 и т.д. и т.п.
          Чтобы генеалогия семьи была научной, она должна быть достоверной – при каждом сообщаемом сведении указывается источник для возможной проверки. Для составления родословной своей семьи также следует придерживаться этого правила. Если по своей семье нет литературы и исторических архивов, то следует применить форму восходящего родословия, т.е. к отцу-матери, затем к деду и бабке со стороны отца и матери и т.д. Первый документ – это метрическое свидетельство о рождении, в котором обычно указываются имена и отчества родителей, хотя имя матери в метриках XVIII-XIX веков может отсутствовать.
          Таковы примерно принципы построения генеалогических линий, таблиц и древ, с которыми подробнее можно ознакомиться в названных книгах Савелова и Аксенова, а также в книге А.А. Зимина (Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988). Однако это сугубо инструментальный подход, когда целью является установление родословной семьи известных в истории родов. В этнографии, занимающейся реконструкцией прошлого отдельных народов, племен, особенно экзотических этносов, нет возможности документально удостовериться в датах рождения, смерти и прочих обстоятельствах жизнеописаний. В этом случае прибегают к методу устных историй семьи, когда фиксируются тем или иным образом рассказы разных членов семьи, а потом эти материалы сопоставляются между собой в целях выявления общезначимого содержания. В примере из клинической практики мы видели, как психологи-социометристы используют «объективные» данные о разных жизненных событиях семьи в целях психотерапии. Генеалогическое исследование как составная часть анализа семейного цикла применяется в социологии семьи – другими словами, в рамках инструментального подхода возможны различные аналитические срезы родословия.
          Социальная психология и социально-психологическая антропология позволяют раскрыть специфику иного, чем инструментальный, подхода. Если признать относительность времени не в физическом, а психологическом смысле, то окажется, что для разных людей время течет неодинаково. Кто-то чувствует себя старше, кто-то моложе своих лет. Кому-то легче ощущать себя сразу в трех измерениях времени – настоящего, прошлого и будущего – короче говоря, физический возраст и психологический возраст не совпадают. Внеинструментальный (социально-символичес-кий) подход сосредоточивает внимание на реальном по поведенческим последствиям течении субъективного времени личности. Отклонения от хронологической последовательности событий представляют самостоятельный интерес: разные члены семьи совершенно по-разному видят одно и то же прошлое своей семьи, причем именно состоявшиеся события, так сказать, реальные факты семейной истории. К примеру, прошлая репродуктивная история рождений, беременностей, абортов и т.д. лишь на 40-60% совпадает по ретроспективным свидетельствам мужей и жен, и это обстоятельство отмечается в развитых и развивающихся регионах мира, в том числе в нашей стране (См. об этом подробнее: Антонов А.И., Медков В.М. Второй ребенок. С. 144-147). Следовательно, хронологически неправильная генеалогия семейных поколений, сопровождаемая субъективной интерпретацией сопутствующих жизненных обстоятельств, может оказаться своеобразным тестом для членов семьи, для выяснения сходства их представлений о прошлом ради установления согласованности экспектаций в настоящем, ради уточнения степени единства семьи в целом.

          4.6. МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ СЕМЕЙНЫХ БИОГРАФИЙ И ЛИНИЙ ЖИЗНИ СЕМЬИ
          Разные люди вспоминают прошлое по-своему, даже если воспоминания относятся к четкой очередности прошлых событий. И дело не в том, что разная у всех память на даты, – значимость одних и тех же событий другая. Поэтому вспоминаемое в первую очередь более значимо, чем все всплывающее в памяти в конце. Задача исследования в том, чтобы выяснить, с чем связана эта значимость в личностно-семейном аспекте (общепсихологические законы памяти, например, относящиеся к «эффекту неоконченного действия», запоминающегося скорее, чем завершенное, здесь не имеются в виду). К примеру, при социометрических блицопросах автору книги удавалось определять социометрический статус лидеров по первым называемым каждым рабочим фамилиям и именам товарищей по бригаде. Последующий выбор коллег на основе социометрических критериев подтвердил результат, получаемый «мгновенно», когда социолог просит назвать по фамилиям и именам всех членов бригады (чтобы найти того человека, который «сейчас нужен»). В памяти членов бригады, даже новичков, – прежде всего ее вожаки и ситуативные лидеры.
          Авторы методик определения психологического возраста Е.И. Головаха и А.А. Кроник выяснили, что у половины респондентов личный временной центр совпадает с хронологическим настоящим, тогда как у четверти он находится между событиями прошлого (это более характерно для женщин), а у 28% – будущего (это характернее для мужчин). В эксперименте участвовало 45 инженеров – мужчин и женщин в возрасте от 22 до 32 лет. Следовало отобрать 10 наиболее важных событий своей жизни, упорядочить их хронологически, затем указать между двумя любыми событиями настоящий момент – «Я здесь».
          Специальный тест показал, что у людей, чье психологическое «сейчас» совпадает с хронологическим, больше глубоких привязанностей – с половиной своих «значимых других» они «вместе», а не «порознь» и не «рядом». Среди респондентов, чье Я смещено в прошлое или будущее, меньше ощущается связь с людьми: лишь с 28% значимых для них людей они «вместе», а с 52% – «порознь». Хуже всего с привязанностями у живущих в будущем: «вместе» – 15%, «порознь» – 62% (Сколько Вам лет? Линии жизни глазами психолога / Под ред. А.А. Кроника. М., 1993. С. 7-8). Материалы проведенных экспериментов позволили авторам разработать специальный компьютерный тест для психологического анализа личной жизни и жизненного пути других людей – LifeLine, который рекомендуется применить каждому в день рождения или на Новый год для подведения итогов и уточнения перспектив на будущее (LifeLine и другие новые методы психологии жизненного пути / Под ред. А. Кроника. М., 1993). Следует добавить, что чувствовать себя моложе своего хронологического возраста и, значит, как бы жить полнокровнее и творчески продуктивнее можно, но в рамках социальных норм возраста и допустимых отклонений. Многие проявления форм поведения, присущего не своей возрастной стадии, подвергаются негативным санкциям.
          Биографический метод применяется в разных социальных науках и представлен разными по характеру способами исследования. В социологии его применение обычно связывают с потребностями гуманистической традиции, противостоящей позитивизму, исключающему индивидуальную жизнь из анализа. Из триединой основы социологии – биография, история, социальная структура – выпали первые два элемента, и объект социологии оказался утерянным, а само исследование рискует превратиться в калейдоскоп голых схем вне всякого исторического и человеческого опыта. Как считает английский социолог К. Пламмер, пропагандист качественных методов в социологии, «парадигма индивида, активно действующего в противостоящем ему социальном мире», была вытеснена парадигмой «объективно заданной структуры, подчиняющей себе индивидов». Различные виды биографического метода, такие, как истории жизни (life history), рассказы очевидцев (oral histories), дневники, письма, исповеди, фильмы, фотографии и т. д., дают возможность услышать реальные голоса людей и приблизить социологию к описанию жизненных путей вне формальных, табличных и прочих данных. Отсутствие жестких «количественных рамок», по Пламмеру, позволяет при глубинном методе историй жизни строить теоретические заключения как на анализе отдельных случаев, так и на анализе общностей. В связи с этим дается ссылка на исследование О. Левиса «Дети Санчеса», где по описанию истории жизни пяти мексиканских семей интерпретируются социально-исторические изменения в Мексике. Способ организации качественных исследований в отличие от количественных – более открытый интуиции ученого, сами гипотезы рождаются в ходе сбора материала, причем не исключается и случайность, как это произошло, например, с У. Томасом, нашедшим объект своего будущего исследования у себя под ногами, когда пачка писем была выброшена из окна дома где-то в Чикаго. Метод историй жизни, скорее, приводит к гипотезам, чем к конструированию теорий (Цит. по рецензии В. Семеновой на книгу К. Пламмера: Документы жизни. Введение в проблематику и литературу по гуманистическому методу. Лондон, 1990. Вопросы социологии. 1993. № 1-2. С. 167-168).
          Из вышесказанного видно, что метод жизненной истории чаще всего оказывается своеобразной разновидностью глубинного интервью и потому несет в себе все недостатки подобного социологического исследования. Только реифицированные, овеществленные свидетельства жизненных биографий, не предназначавшиеся для исследования, могут служить более надежным источником для анализа жизненных путей, чем материалы опросов. Английский социолог Пол Томпсон, придающий огромное значение методу жизненной истории при анализе семьи и ее роли в социальных изменениях, сближает социологический интерес к истории жизни и интерес историков к «устным историям» на основе их общности как методов определения жизненной ретроспективы в глубинном интервью.
          «Для социологов, – пишет Томпсон, – разочарованных голым массовым эмпиризмом количественных обследований и агрегированием большим объемом данных, которые абстрагированы от своих источников во вневременных, безличностных срезах, история жизни предлагает информацию по самой своей сути, связанную воедино и уходящую своими корнями в реальный социальный опыт... Через подлинную историю жизни как свидетельства, умышленно или нет, временное измерение заново вводится в социологическое исследование: жизненный цикл, социальная мобильность... уже не могут быть искусственно остановлены и разобраны на части, как часы, но должны анализироваться такими, как они есть в вечном росте и упадке, по крайней мере, на протяжении жизни одного поколения. Для первых главных теоретиков социологии – Маркса и Конта, Вебера и Дюркгейма – было аксиомой то, что настоящее является частью истории. История жизни как метод в противоположность выборочному обследованию несет в себе ту же самую исходную посылку. Для историков ход времени всегда был отправной посылкой... Прямое использование самого интервью, сбор «устных» свидетельств путем проведения полевых исследований стали ключевой инновацией. «Устная история» частично вышла из попыток использовать устные традиции, передававшиеся в обществах, где отсутствует грамотность... Для тех... историков, которые изучали недавнюю политическую и социальную историю, привлекательность интервьюирования... первоначально являлась просто практической: не было доступа к достаточному количеству документов... И только благодаря опыту интервьюирования историки обнаружили, что устная история может привнести не только больше пластов информации, но и совсем новые перспективы – свидетельства, а также интерпретации с точки
зрения обычного мужчины, женщины или ребенка о том, что, по их мнению, больше всего влияло на их жизнь. Именно это открытие сделало европейскую устную историю не просто методом, а движением, и его основополагающее стремление имеет много общего с целями социологии историй жизни.» (Томпсон П . История жизни и анализ социальных изменений. // Вопросы социологии 1993. .№ 1-2. С. 129-130).
          Таким образом, факты, сообщаемые в историях жизни, могут быть полностью поняты только в контексте всей жизни. Материалы семейных биографий, сохраняя свою уникальность, как бы дополняют широкие социологические обобщения. Стоит видеть разницу между исповедью, рассказом о жизни, имеющим свою внутреннюю структуру, и ответами респондента, сведенными к галочкам и кружкам рядом с заранее составленными социологом и напечатанными в списке вопросами. В интервью социолог как бы совершает насилие над другими людьми, во-первых, физическое, когда на пороге дома добивается согласия на вторжение в чужую жизнь, во-вторых, психологическое, когда навязывает свою систему рассуждений и вопросов, содержащихся в вопроснике.
          Подобная власть того, кто формулирует вопросы, над тем, кто отвечает на них, оказывается как бы перевернутой в автобиографии: ситуация исповеди освобождает рассказчика (информанта) от роли «ответчика на вопросы» и, с другой стороны, втягивает социолога как представителя «подразумеваемого слушателя или читателя» в ситуацию невмешательства в ход рассказа, в молчаливое выслушивание. Информант свою исповедь не может рассказывать в никуда, он адресуется, но не к реальному слушателю-социологу, а, как считает Мартина Бургос, к «подразумеваемому читателю». Помимо подобной инверсии, она выделяет также перенесение и преодоление как специфические признаки жизненной истории, отличающие исповедь от обычного взаимодействия интервьюера и интервьюируемого.
          Становясь рассказчиком, интервьюируемый предлагает свое видение мира и себя в нем, в ходе исповеди продуцируемый мир, отличающийся как всякая интерпретация от реального, приобретает связность, цельность и логичность благодаря наличию рассказчика. Перенесение реального мира в проецируемый рассказчиком и составляет особенность биографии как вида интервью, причем это существование проекции возможно благодаря непринужденности ситуации, когда социолог выступает, скорее, в роли помощника, чем наставника. Что касается рассказчика, то он выступает в трех ипостасях, рассказывая о своей жизни от первого лица: в качестве субъекта ситуации интервью (интервьюируемого), в качестве рассказчика и в качестве героя повествования (индивидуального или как члена семьи). Преодоление характеризует некую тождественность реального и интерпретируемого мира – автобиографические материалы и модели в качестве фрагментов биографии, как бы ни были они полны, никогда не становятся историей жизни. Последняя возникает из синтезирования разнородных элементов в сюжете, благодаря которому достигается согласие между фрагментами (поиск согласия вообще составляет «неустранимую предпосылку» коммуникационного дискурса) [Дискурс – социально выраженное рассуждение, хотя и объединяет субъекта изложения с субъектом высказывания в вербальной (словесной) коммуникации, направленной на повествование о жизни индивида, тем не менее само по себе не является жизненной историей].
          Мартина Бургос настаивает на том, что о жизненной истории можно говорить, если в исповеди есть сюжет, т.е. некая начальная ситуация-завязка, потом событие, прерывающее автоматизм стабильности и порядка, и, наконец, развязка, когда восстанавливается старый или учреждается новый порядок. Опыт показывает, что подлинные жизненные истории складываются, если приобретают форму эпического романа и рассказчику удается в разных контекстах придерживаться общей модели. Непрерывность рассказа и прерывность жизненной линии лучше всего сосуществуют в форме беллетризованного повествования.
          Следует отличать многочисленные автобиографии, написанные мемуаристами-непрофессионалами (это превосходные источники для социологического исследования), от историй жизни как редуцированных, заниженных версий беллетристической литературы. Первые – автобиографические свидетельства, простые, искренние, в чем-то примитивные, без признаков литературного стиля; вторые предполагают стиль, ибо Я рассказчика функционирует своеобразно: в начале рассказа некая отстраненность, потом постепенно Я включается в роль рассказчика, усиливающуюся по ходу изложения своей жизни.
          Каким образом можно отличить текст, составленный из кусочков и фрагментов рассказов о практических событиях личной и семейной жизни, от текстов – историй жизни? Это делается посредством изучения всего процесса создания жизненных историй, от начала интервью до анализа данных. М. Бургос рекомендует следующие принципы включения повествовательных историй в аналитический процесс: «Во-первых, надо точно определить «подразумеваемого читателя» внутри самого рассказа, чтобы установить, кому в действительности адресуется история жизни. Во-вторых, важно узнать тот конкретный вид внутреннего напряжения, который порождает потребность рассказывать свою историю жизни, ибо можно быть уверенным, что рассказывание истории своей жизни – событие далеко не «естественное». История жизни может быть понята как реакция на ситуацию, в которой под угрозой оказывается самоопределение субъекта... Сообщая о своем жизненном пути, человек избавляется от неудобной жизненной ситуации, изживает неприятности. Таким образом, история жизни возникает, видимо, как результат экзистенциальных трудностей.
          Далее, нельзя забывать, что история жизни рождается из взаимодействия двух усилий – из результата воспоминаний рассказчика о своем детстве, этом введении в основную историю жизни, и из того, что существует в настоящем времени в рассказывании, что и создает историю жизни как повествовательную форму...
          ...Я считаю истории жизни лучшим, возможно, единственным материалом, могущим послужить основой исследования того, как индивид строит социальный образ самого себя в результате жизненного взаимодействия нескольких сил. Начав со «вступительной сцены детства» (которую рассказ должен отнести в прошлое как нечто преодоленное, чья функция в рассказе – быть моментом выделения себя из малого сообщества и... формирования самосознания), рассказ продолжается вплоть до самого момента повествования. Эта последовательность подразумевает способность рассказчика иметь единую точку зрения на сменяющие друг друга этапы жизни – жизни, рассматриваемой как долгое путешествие. Побуждение рассказывать историю своей жизни возникает из ощущения, что такая длительность... находится под угрозой... Отсюда... потребность оставить метку как личный вызов непрерывному течению времени, как свидетельство индивидуально-особенного пути отрицания смерти. Это дважды проявляется в структуре жизненной истории: в первый раз при отрицании малого сообщества... во второй раз как неизбежный конец любой индивидуальной истории» (Бургос М. История жизни. Рассказывание и поиск себя // Вопросы социологии. Том 1. 1992. № 2. С. 124-129).
          Разумеется, многое из сказанного относится и к рассказам членов семьи о семьях, в которых им приходилось существовать, – о родительской семье, о своей репродуктивной семье и о семьях своих детей. Интерпретация возникающих в жизненных историях образов семьи целиком зависит от содержательных теорий, применяемых исследователями. Различие концептуальных парадигм в полной мере проявится при альтернативных интерпретациях материалов одних и тех же историй семей (кстати говоря, это хороший способ сопоставления противоположных теорий – взять и посмотреть взаимоисключающие объяснения одних и тех же жизненных биографий семей).
          В последние годы заметен подъем интереса к биографическому методу, и не только со стороны тех, кому не мила социология, оперирующая цифрами. «В настоящее время, – отмечают авторы «Введения» к книге «Судьбы людей», – он используется везде, где исследователя интересует субъективный опыт переживания социально-исторических процессов (войны, революции, кризисы, миграция) и определенных фаз человеческой жизни (детство, болезнь и смерть)» (Судьбы людей: Россия XX век. С. 5).
          Метод жизненных историй людей оказывается одновременно средством изучения семейных биографий.
          «Одной из разновидностей биографического метода, – говорится в книге, – является реконструкция истории семьи на протяжении нескольких поколений в рамках меняющегося социального контекста. Этот способ был назван методом социальных генеалогий в комментариях и сравнениях. Данная техника состоит во включении в поле опроса нескольких поколений родственников, в том числе пожилых людей, открывших благодаря их семейной памяти доступ к истории своих родителей, рожденных в начале века. Информация о родственниках позволяет наблюдать историю параллельных и перекрещивающихся линий родства. Основанный на анализе биографических текстов, метод социальных генеалогий впервые был применен в 80-е годы во Франции, Англии и Квебеке (Канада), где дал интересные результаты. Исследования продемонстрировали богатство жизни простых людей, их надежды, поступки, особенности вербального взаимодействия, т.е. раскрыли малоизвестную повседневную историю народной жизни. Результаты исследования показали, что не столько правительства управляют страной, сколько, жизненные стратегии обывателей, формирующиеся в рамках определенной свободы выбора и характера ее использования. Такие стратегии способны перекраивать общество. Так, например, переход от сословного к буржуазному обществу в Англии на рубеже XIX-XX веков был подготовлен в том числе и изменениями в воспитательной стратегии родителей, ориентировавших следующее поколение совсем на другие ценности, отличные от ценностей викторианского периода» (Судьбы людей: Россия XX век. С. 9).
          Названная книга представляет собой применение метода реконструкции истории семьи в России. Цель проекта состояла в том, чтобы на основании реконструкции истории семей, представляющих разные социальные страты, выяснить, чем определялась жизнь советского человека, какие стратегии вели к жизненному успеху и восхождению по социальной лестнице, а какие, напротив, имели своим результатом нисходящую социальную мобильность. «Мы пытались, – отмечают авторы, – определить ожидания родителей по отношению к детям, социальные возможности семей и ограничения при выборе их членами определенных жизненных стратегий ...Для биографического анализа... было отобрано 68 семей, в каждой проинтервьюировано 2-3 члена семьи, в том числе молодой респондент (поколение детей), а также один или два представителя старших поколений... Младшее поколение родилось в 1965-1967 годах. Их родители – в основном в 30-е – 40-е годы. Дедушки и бабушки, как правило, 1900-1920 гг. рождения, а их родители в свою очередь встретили революцию, уже будучи взрослыми людьми... Каждый рассказ о семье содержал сведения не только о самом респонденте и ближайших родственниках, но и информацию о «большом семейном клане», куда включались также тети и дяди, их мужья и жены, двоюродные сестры и братья, племянники и другие родственники. Поэтому каждая история описывает траектории жизни 20-30 членов семьи. В общей сложности мы получили данные о 2000 человек. Факты биографий этих людей в качестве информационной базы занесены на компьютер» (Судьбы людей: Россия XX век. С. 8-10. См. подробнее о формализации базы данных об историях семей гл. 9. С. 419).
          Для иллюстрации аналитической работы с историями семей приведем фрагменты статьи В. Семеновой «Бабушки: семейные и социальные функции прародительского поколения», в которой проверялась гипотеза о принятии в советский период бабушками на себя воспитательной роли матери, поскольку профессиональная занятость их дочерей исключала материнство. При этом также выяснялось, какой культурный капитал и каким способом транслировали бабушки внукам и в какой мере эта передача способствовала выживанию законсервированного дореволюционного слоя российской культуры. Семейные связи играют большую роль в российской и европейской моделях поддержки жизненного старта новых поколений. «В социологии этот механизм, – пишет Семенова, – традиционно носит название «семейного капитала», куда относят финансовое положение семьи (доходы, условия жизни, систему обеспечения), систему социальных связей и культурный статус семьи (система ценностей, семейных отношений и эмоциональных связей), которые предопределяют социальный статус выходцев из данной семьи. Накопленный семейный капитал как бы символизирует планку, с которой начинают последующие поколения свой жизненный старт, наращивая или, наоборот, преуменьшая достижения предыдущих поколений. Однако в ситуации советской России, в течение нескольких десятилетий отсутствия частной собственности, размер финансового капитала у семей был малодифференцированным и приближался к уровню нищенского состояния для большинства семей. Несмотря на это, выходцы из различных семей все равно начинали свою жизнь с разным стартовым капиталом и в зависимости от него продвигались на разные этажи социальной иерархии и попадали в разные социальные ниши» (Судьбы людей: Россия XX век. С. 8-10. См. подробнее о формализации базы данных об историях семей гл. 9. С. 326-327).
          Среди расширенных семей были взяты 30 семей, где внуки 1965-67 годов рождения находились в течение 70-х годов в непосредственном контакте с прародителями 1900-1915 годов рождения, причем выделялись две категории семей: 8 семей, где прародители происходили из бывших образованных слоев, и 22 семьи, где прародители были из необразованных рабоче-крестьянских семей. Крупнейший отечественный социолог Ю.А. Левада, подвергшийся гонениям за свои «Лекции по социологии», считает, что советская история знала лишь одно поколение вполне советских людей, вступивших в активную социальную жизнь в 30-50-е годы (См.: Советский простой человек / Отв. ред. М., 1993. С. 28). Это как раз поколение матерей в данном исследовании, вовлеченных поголовно в общественное, точнее, государственное производство и потому подвергшихся депривации, изоляции от собственных детей. Демографическое вымирание поколений советских людей (рожденных в десятые – двадцатые годы и ликвидировавших безграмотность по большевистским азбукам) привело и к в общем-то тихому уходу советского строя.
          Поколение прародителей в рассматриваемом исследовании семейных историй жизни несло в себе отголоски дореволюционной культуры и следы культурной революции. Бабушки – выходцы из крестьянских семей в большинстве своем имели образование до 6 классов и не обладали детальной памятью о своих предках, чему способствовали многочисленные факты фальсификации семейных документов в послереволюционное время (замена имен, подтасовка метрик о рождении, ликвидация семьей фотоальбомов и т.п. в связи с необходимостью скрывать принадлежность к «кулакам», репрессированным, церкви, службу в белой армии и т.п.). Вот иллюстрация этого из рассказа, приведенного в исследовании: «В свое время гражданская война перемешала очень много людей, семей, люди не то чтобы стыдились своих родственников, а боялись, что эти родственники, которые сами погибли или умерли, приведут за собой, как тень, в семью дополнительные несчастья, и поэтому проблема родственников не обсуждалась никогда. А теперь как следствие этого очень многие люди, за редким исключением, знают своих родственников дальше родителей». Но главное, что все эти факты связаны с разрушением семейного капитала и заменой культурного механизма семейно-корпоративной поддержки механизмом индивидуальной карьеры, – каждое новое семейное поколение как бы начинало жизнь с нуля. Бабушки этой категории мало что рассказывали внукам о прошлом, в случае их религиозности общение специально ограничивалось родителями. В итоге формировался образ бабушки-няни, эмоционально сопереживавшей внукам, и эта их экспрессивная роль как бы компенсировала отсутствие информационной роли. Бабушка готовила еду, ходила по магазинам, ухаживала за внуками во время болезни, рассказывала сказки, никогда не наказывала, утешала и прощала все обиды, понимала детские проблемы. Таким образом, матери переадресовывали воспитательные функции бабушкам, а те оказывались неоплачиваемыми нянями и домработницами, так что воспитание старших сводилось к наставлениям по поводу школьных успехов детей и упорства в труде ради будущего продвижения на работе.
          Другая категория бабушек из образованных слоев смогла сохранить и передать внукам элементы дореволюционной семейной культуры. Они учили внуков грамоте еще до школы, прививали любовь к русской литературе, практиковали домашнее чтение вслух, устраивали домашние театры, служили образцом манер и правил поведения. Конечно, и эти бабушки не могли избежать также роли няни, но это совмещалось с приобщением детей к семейным традициям через домашнее воспитание (иностранные языки, музыка и художественное воспитание). Школьное влияние накладывалось на базу домашнего, бабушкиного, которое вряд ли можно считать дополнительным. В таких семьях складывались высокие ожидания, так сказать, элитарного свойства, которые, как правило, реализовывались. Хотя внуки не повторяли жизненные стратегии предыдущих поколений, тем не менее, семейный багаж расширял возможности жизненного выбора.
          В заключение В. Семенова приходит к выводу, что «функции образованных бабушек сводились к семейным ролям воспитателей внуков, но и к социальной роли ретранслятора семейно-сословной культуры дореволюционной России. В условиях подавления и противодействия со стороны господствующей «советской культуры» они были важным каналом выживания и передачи дореволюционной культуры своим потомкам, ориентировали их на статус интеллектуальной элиты в рамках советской системы. Функции необразованных бабушек сводились в основном к семейным ролям эмоциональной защиты внуков от враждебного внешнего социального воздействия; другими словами, к «смягчению ударов судьбы» и эмоциональному воспитанию внуков. Социальной роли ретранслятора они, скорее всего, не выполняли» (Судьбы людей. Россия XX век. С. 352-353).
          Анализ историй семьи может отличаться от описанного выше. В зависимости от целей исследования и теоретических предпосылок могут применяться различные средства и методы. Важно другое – проводить четкое различие между инструментальным и социально-символическим подходом к биографиям семей, изложенным ее членами. Дальнейшее развитие терминологии и процедур биографического метода, видимо, будет успешнее всего в рамках феноменологической перспективы.

          ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ГЛАВЫ 4
          1. В микросоциологии семьи центральным направлением является изучение семейного цикла жизни, объясняющее особенности возникновения, функционирования и распада отдельных семей. В общенациональном масштабе с помощью статистического наблюдения можно установить наиболее распространенные или типические траектории жизненного движения семей, а также оценить вероятность любых линий семейного движения (развития).
          2. Статистическое знание о стадиях семейного цикла помогает сформулировать законы микросемейных изменений, делая будущее брачных когорт в значительной мере предрешенным. Семейный цикл жизни не совпадает с жизненным циклом личности, но в случае редуцирования к нему свидетельствует о дезорганизации семейного образа жизни и крахе семьи.
          3. Термин «семейный цикл» позволяет подчеркнуть повторяемость последовательных стадий и событий, которая налицо в расширенной семье при кругообороте ориентационных – репродуктивных семей и не наблюдается в нуклеарной семье, где можно говорить лишь о последовательности стадий, о смене одних этапов семейного цикла другими.
          4. Статистическое изучение жизненного цикла семьи имеет в России богатую историю, связанную с типологизацией семей по составу при проведении переписей населения, где бралась за основу нуклеарная, а не расширенная семьи. Схема цикла нуклеарной семьи: брачная пара без детей – с детьми – вновь без детей. Четыре этапа семейного цикла: период роста до последнего рождения, период стабильности от последнего рождения до отделения первого из детей, период зрелости, когда отделяются все дети, и период затухания от последнего отделения ребенка до смерти обоих родителей. Когортный анализ или метод реального поколения в демографии создан для прослеживания последовательных изменений семьи применительно ко всем вступившим в брак в каком-то году, ко всем родившим ребенка в такой-то период. Проведение продольного исследования семей в идеале позволяет проследить всю историю брачной или репродуктивной когорты, но требует нескольких десятилетий для своего завершения. Обычно берут вместо завершенного цикла одной когорты его отдельные стадии, изучаемые по нескольким когортам, т.е. дробят цикл на части, чтобы затем воссоздать своеобразную мозаику всего цикла целиком.
          5. Идеальным примером цикличности в семейных изменениях является репродуктивный цикл, который был впервые статистически проанализирован М.В. Курманом, показавшим феноменальное сокращение длительности репродуктивного периода с 1935 г. по 1995 г. с 20,7 до 3,6 года (и длительности стадии рождения детей соответственно с 18,8 до 2,5 года).
          6. Основной критерий выделения стадий семейного цикла – родительство. В полном семейном цикле 4 стадии: предродительства, репродуктивного родительства, социализационного родительства и прародительства. Неполнота семейного цикла связана с его прекращением из-за разъединения членов семьи, разводов и смертей, разного рода вынужденных и добровольных разлук. При этом разлуки супругов именуются разделением, а разлуки родителей с детьми – депривацией. Учет всех видов неполноты ведет к сложным траекториям семейного цикла. Переход от одних стадий цикла к другим является стрессогенным, и не все семьи успешно справляются с этой неизбежностью. Смысл семейной социотерапии заключается в активизации потенциала семьи по выработке адекватных средств купирования стрессов.
          7. Концепция семейного цикла учитывается в изучении образа или качества жизни в исследованиях семейных бюджетов доходов и расходов семьи и бюджетов времени. Общий и душевой доходы должны рассчитываться применительно к каждой из стадий семейного цикла. Результаты таганрогских исследований убедительно показывают постоянное снижение душевого дохода в течение 15 лет брака в связи с появлением детей, рост дохода в последующие 15 лет взросления детей и вновь после 30 лет – снижение дохода после выхода на пенсию родителей (в однодетных семьях снижение дохода ограничивается первыми четырьмя годами брака, хотя существенных различий в материальном положении семей с 1 и 2 детьми не наблюдается). «Прямая» и обратная связь – между уровнем дохода и числом детей в семье находят объяснение при использовании данных о динамике доходов.
          8. Структуры доходов семьи и организации потребления существенно различаются по стадиям семейного цикла. Необходимо видеть разницу в исчислении реального дохода семьи в советский и постсоветский периоды, источников формирования семейного бюджета. Для рыночной экономики характерен рост доли двухдоходных семей (точнее, двухзарплатных) в сравнении с однодоходными семьями. Индекс АБ позволяет зафиксировать тенденцию превращения экономики в гендерную (АБ = 2,0) и отхода от семейной экономики (АБ = 1,0). В настоящее время R США этот индекс равен 1,65 и характеризует ориентацию экономики на полную занятость женщин в наемном труде; у нас он уже несколько десятилетий на предельно высокой отметке.
          9. Ныне все официальные данные по структуре доходов и потребления в нашей стране строятся в расчете на индивида, а не на семью. Средние индивидуальные показатели, сопоставленные с прожиточным минимумом индивида, не отражают реального положения семьи, тем более по стадиям семейного цикла. Переход к исчислению совокупного дохода семьи и душевого дохода позволил бы точнее определить снижение уровня жизни на первых стадиях семейного цикла, ухудшение структуры семейного потребления.
          10. Бюджет времени семьи дополняет картину семейной динамики по бюджетам доходов и расходов, характеризуя структуру семейного и внесемейного общения. Бюджет времени является моделью повседневного поведения семьи, фотографией быта и семейной самоорганизации.
          11. Структура семейных ролей определяется целостностью родительства – родства – супружества. Метод комплектности семейных ролей позволяет установить полный набор из 12 ролей, комбинации которых создают 21 тип семейной структуры. Расчет числа возможных интеракций по размеру семьи и числу детей показывает значимость коммуникации между родителями и детьми.
          12. Критерий различения нуклеарных и расширенных семей определяется числом нуклеарных позиций. Полная нуклеарная семья имеет только три нуклеарные позиции: мужа – отца, жены – матери, ребенка– сиблинга. Превышение числа этих позиций образует различные виды расширенной семьи (стержневая, линеальная и полная расширенная семья). Необходимо отличать их от разновидностей, образуемых по степени влияния и лидерства в семье (патриархальная – матриархальная, синкретическая и т.д.). Методы определения структур первичного, вторичного и третичного родства, существующие в антропологии, позволяют оценить их редукцию при распространении современной семьи. Способ определения родства по отношению к ЭГО раскрывает соотнесенность социальной реальности родства с личностным смыслом для социального субъекта. Система родства и свойства не существует безотносительно к отдельному Я и являет собой пример конструирования социального мира на уровне обыденных интерпретаций.
          13. Семейная генеалогия – метод построения «дерева» линий родства по принципу происхождения. Генеалогическая социология исследует родословные не только царей и аристократов, но и представителей других классов и слоев общества. Генеалогия как метод реконструкции семейной истории не редуцируется до фиксации дат и имен. В социологии семьи этот метод обретает статус самостоятельного направления, главной задачей которого становятся наблюдение и изучение длительного существования семейного рода. Следует различать научный метод генеалогии (для доказательства родства) и бытовой, дополнительный метод семейной генеалогии. Различают родословные: восходящую и нисходящую, мужскую и смешанную. Все виды родословной изображаются с помощью родословных таблиц, генеалогического древа и родословной росписи. Схемы построения генеалогического древа и генеалогических линий семейных родов в истории и этнографии существенно отличаются от приемов, сложившихся в социологии и психологии. Генограммы и геносоциограммы представляют собой способы поиска цикличности, повторяемости различных явлений у представителей разных семейных эпох и поколений. Геносоциограмма учитывает психосоматическую наследственность семьи в нескольких поколениях и помогает каждому человеку осознать свой жизненный сценарий, прервать неблагоприятную цепь семейных событий. Представители школы Морено применяют геносоциограммы в индивидуальной и групповой психотерапии, в тренинговых группах.
          14. Метод семейных биографий или жизненных историй относится к качественным методам исследования, привлекающим внимание к огромной роли теории в интерпретации собранного материала. При большом числе изучаемых биографий семей необходимы кодификация и квантификация данных, аналогичные той, что используется в контент-анализе. Метод жизненной истории оказывается чаще всего разновидностью глубинного интервью и несет в себе все достоинства и недостатки нестандартизированного опроса. В личном свидетельстве об истории своей жизни, в сюжете и сценарии отдельных человеческих судеб социологиантипозитивисты увидели возможность возвращения к человеку, потерянному в лабиринтах «квантофренических измерений». Ситуация исповеди освобождает от роли «ответчика на вопросы» и переносит реальный мир в проецируемый по ходу рассказа. При этом рассказчик выступает в трех ипостасях: в качестве субъекта ситуации интервью, в качестве героя повествования и в качестве рассказчика.

          КЛЮЧЕВЫЕ ТЕРМИНЫ
          Бюджет времени семьи как модель повседневного поведения и общения
          Восходящие и нисходящие родословные
          Генеалогическая социология
          Генеалогическое древо и способы его изображения
          Генограммы и геносоциограммы в психологии и социологии
          Группировки по статьям расхода времени
          Двухзарплатные и однодоходные семьи
          Депарентализация
          Дети – сиблинги
          Жизненный цикл семьи
          Значимость сюжета
          Индекс АБ
          Классификации и схемы семейного цикла
          Когортный анализ
          Комплектность семейных ролей
          Коньюгализация
          Коньюгальная семья
          Метод определения числа семейных интеракций
          Метод реального поколения
          Методы статистической типологизации семейного цикла
          Метод семейных биографий или жизненных историй
          Метод условного поколения
          Мужское и смешанное родословие
          Научный метод генеалогии
          «Неповрежденная семья»
          Неполнота семейного цикла
          Нормально-критический переход
          Нуклеаризация
          Нуклеарные позиции
          Общий и душевой доходы
          Патриархальная – матриархальная семья
          Первичное, вторичное и третичное родство
          Полный семейный цикл
          Потребительская корзина
          Прародительство
          Предродительство
          Продольное – поперечное исследование, разъединение, депривация, вынужденные и добровольные разлуки
          Прожиточный минимум
          Разновидности расширенной семьи (стержневая, линейная, составная и полная расширенная)
          Реальный доход семьи
          Редукция семейного цикла
          Репродуктивное родительство
          Ретроспективный метод
          Родословная таблица
          Родство и свойство
          Семейная биография в феноменологической и инструменталистской перспективе
          Семейная генеалогия
          Семейная и гендерная экономика
          Семейные бюджеты доходов и потребления
          Семейные группы
          Семейный цикл – повторяемость семейных событий и стадий при смене ориентационных и репродуктивных семей
          Семьи и домохозяйства
          Синкратическая семья
          Системы родства и свойства как продукты конструирования социальной реальности
          Ситуация исповеди и три роли рассказчика истории жизни
          Социализационное родительство
          Социологический критерий деления семейного цикла
          Стрессогенность семейного цикла
          Традиционная и современная семья
          Траектории и линии семейного цикла
          ЛИТЕРАТУРА
          Аксенов А.И. Генеалогия московского купечества XVII в. М., 1988.
          Антонов А.И., Медков В.М. Социология семьи. Глава 3 // Вестник МГУ, серия 18. Социология и политика. 1997. № 2. С. 97.
          Баркалов Н.Б. Микроимитационная модель рождаемости поколения // Городская и сельская семья. М., 1987.
          Бургос Мартина. История жизни. Рассказывание и поиск себя // Вопросы социологии. Том 1. 1992. № 2.
          Бюджет времени. Вопросы изучения и использования. Новосибирск, 1977.
          Герасимова И.А. Структура семьи. М., 1976.
          Гордон Л.А., Клопов Э. В. Человек после работы. Социальные проблемы быта и нерабочего времени. М., 1972.
          Елизаров В.В. Перспективы исследования семьи. М., 1987.
          Михеева А.Р. Сельская семья в Сибири: жизненный цикл и благосостояние. Новосибирск,1993.
          Народное благосостояние. Тенденции и перспективы. М., 1991.
          Психодрама – вдохновение и техника / Под ред. П. Холмса и М. Карп. М., 1997.
          Савелов Л.М. Лекции по русской генеалогии, читанные в Московском археологическом институте // Воспроизведение издания 1909 г. М„ 1994.
          Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. М., 1974.
          Семья в России. 1995. №№ 3-4.
          Сколько Вам лет? Линии жизни глазами психолога / Под ред. А. Кроника. М., 1993.
          Статистика бюджетов времени трудящихся. М., 1967. Судьбы людей: Россия XX век. (Биографии семей как объект социологического исследования) Отв. ред. В. Семенова, Е. Фотеева. М., 1996.
          Томпсон Пол. История жизни и анализ социальных изменений // Вопросы социологии. 1993. №№ 1-2.
          Goode W. World revolution and Family patterns. N. Y., 1963.
          Gliсk P.C. Demographic Analysis of Family Date // Handbook of Marriage and the Family. Chicago, 1967.
          Mattessich P. and Hill R. Life Cycle and Family Development // Handbook of Marriage and the Family. Ed. М. Sussman & S. Steinmetz. N.Y.-London, 1987.

Методы исследования жизненного цикла семьи (2 3)