Психология семьи 6

Психология семьи (2 3 4 5 6 7 8)

          Часть 6

          ие прочности брака имеет прежде всего экономические и связанные с ними психологические причины. Все меньшее число людей живет и работает в условиях сельскохозяйственного или ремесленного производства, где совместное владение средствами производства вынуждает их сохранять несчастливо сложившийся брак. Те группы, к которым это не относится, а именно крестьяне и лица, занимающиеся самостоятельными промыслами, показывают значительно более низкий процент разводов. Крестьяне и крестьянки практически никогда не разводятся. Чем меньше супруги в своей экономической и социальной жизни связаны друг с другом, тем скорее они могут поставить вопрос о разводе в случае несчастливо сложившегося брака. Поэтому работа жен повышает в проблемных браках готовность и экономическую возможность к разделу или разводу. Горожанки со средним школьным или среднетехническим образованием, находящиеся в должности служащих, разводятся чаще всего; самый низкий процент разводов у неработающих женщин. Наконец, снижающееся или застывшее на низком уровне среднее количество детей на одну семью увеличивает готовность к разводам, так как наличие детей у пары уменьшает как их субъективное желание, так и экономическую возможность развода. Другими факторами повышения готовности к разводам являются сокращение браков, заключенных по религиозному обряду, рост урбанизации и региональной мобильности, перемены в роли женщины и дальнейшая «индивидуализация» жизненной концепции.
          В той же степени, в какой все более широкие слой населения кладут в основу брака в первую очередь не экономическую необходимость, а личные отношения любви супругов, должно быть либерализовано и общее отношение к расторжению браков, а также и правовые нормы, регулирующие развод. Когда любовь становилась решающим мотивом при выборе партнера, постепенно распространилось убеждение, что брак перестает быть браком, «если в нем больше нет любви». Надежды людей найти в браке «большое счастье» скорее возросли вопреки всем симптомам кризиса. Не в последнюю очередь это результат раздутой средствами массовой информации дискуссии о возможностях и пределах «личного счастья», «романтической» любви, свободной от материального давления. Тем самым были развиты потребности в эмоциональной защищенности, сексуальном счастье и преисполненном любовью общении в супружестве, обеспечить удовлетворение которых можно в несравнимо меньшей степени, чем надежды крестьян, ремесленников и бюргеров предыдущих поколений, которые во всяком случае видели основу брака в «прагматической» любви, совместном жизнеобеспечении, гарантиях имущества и статуса. Широкая пропаганда романтической любви как единственного «законного» мотива брака скрывает тот факт, что эта романтическая любовь, как правило, длится только какое-то определенное время. Она недостаточно прочна для концепции брака, заключаемого до конца дней.
          Брак не является в первую очередь сексуально-эротическим институтом. Требуемая стабильность достигается не выбором объекта для непрочных человеческих сексуальных отношений и эротики, а следует из необходимости обеспечить социализацию детей и экономическое существование. Общие дети, жилье, доходы, совместное владение различными предметами пользования и не в последнюю очередь незнание процедур развода вынуждают людей примиряться с противоречиями «романтической любви» и моногамного брака, проявляя личную сдержанность и дисциплину. Остается надеяться, что «романтическая любовь» в браке превратится в «прагматическую любовь» или «дружбу». Эти надежды, однако, часто не оправдываются, что доказывают цифры разводов. Даже тогда, когда удается трансформировать отношения «медового месяца» в союз спутников жизни, брак остается в значительной степени под угрозой. Постепенно накапливающийся недостаток эмоциональной поддержки, сексуального удовлетворения и нежности в отношениях супруги видят особенно ясно на фоне перманентной демонстрации привлекательных примеров «романтической любви». Повышение независимости личности и признание ее эмоциональных, социальных и сексуальных желаний имеет свою цену: чем сильнее супружеская пара ориентируется на идеал «любящей пары», тем чаще она распадается из-за конкуренции новой «романтической любви».
          Для целей обзора исторического развития семьи слишком сложен вопрос о значении постоянного роста в течение двух последних десятилетий процента разводов. Характеризует ли он кризисное состояние брака и тем самым усиление угроз существованию семьи или же он относится скорее к уровню расторжимости несчастных браков? Для нас важно то, что развод является конечным пунктом кризисного развития отношений пары. Ему обычно предшествует длительный процесс разлада отношений. Какое число «несложившихся» браков в конце концов распадается, зависит от множества личных и общественных факторов. По всей вероятности, судя по возросшим потребностям, в течение двух последних десятилетий «расстраивается» все больше браков и все больше людей готовы признаться самим себе и своему окружению, что они считают брак распавшимся, ибо общественное осуждение разведенных резко идет на спад. Создается впечатление, что в широких кругах населения снизилась готовность принимать брак, из которого «ушла любовь», или слишком конфликтный брак (Шульц и другие авторы работы говорят, между прочим, о большом влиянии «примера развода» в личном окружении пары, взвешивающей принятие решения о разводе; здесь, вероятно, имеет значение, что особенно интересно, то обстоятельство, как знакомые справляются с последствиями развода). С ростом числа разведенных общественное сопротивление разводам падает. Чем больше разведенных живет в обществе, тем скорее желающие развестись и разведенные могут рассчитывать на понимание своих проблем. Реакция социального окружения на развод является существенным фактором принятия решения супругами.
          Проведенное в Австрии исследование обнаружило, что расторжение «расшатавшегося» брака в целом одобряется, если в доме нет детей. Две трети опрошенных все же высказывались за то, чтобы сохранять идущий к распаду брак «ради детей». Это доказывает, что задача социализации субъективно также находится в центре семейной жизни. Распространенное мнение, что в принципе супруги не должны разводиться, если в семье есть дети, все-таки упускает из вида тот вопрос, на который можно ответить только индивидуально: от чего дети страдают больше – от продолжающегося «супружеского спора» родителей или от их развода. Разводы конфликтующих пар одобряются тем больше, чем моложе человек и чем в более городском окружении он живет. Люди с более низким уровнем образования развод как норму скорее отвергают. Развод является признаком городского образа жизни. В сравнимых профессиональных группах частота разводов в городах в два-четыре раза выше, чем на селе. Женщины в большей степени одобряют разводы, чем мужчины. Это удивляет, учитывая связанное с разводом ухудшение их экономического положения. С другой стороны, объяснение в том, что женщины тяжелее переносят конфликтность супружеской и семейной жизни. К тому же в случае развода женщины имеют с психологической и социальной точек зрения то преимущество, что дети в основном остаются с ними. Это обычно дает им эмоциональную поддержку В то же время маленькие дети часто осложняют матери попытку вступить в новые отношения. В большинстве случаев инициаторами разводов выступают женщины, хотя мужчины являются «истинными проводниками» разводов и первыми пытаются разорвать неудачно сложившиеся отношения. В целом представляется, что женщины предъявляют к браку и семье более высокие требования, чем мужчины, они также чаще высказывают недовольство по поводу своих браков.
          Исходя из той точки зрения, что развод является результатом процесса, часто растягивающегося на годы, представляется интересным вопрос, какие факторы играют в нем роль. Статистически первое учащение разводов наблюдается вскоре после свадьбы, когда обычно еще нет детей. Представляется, что речь идет о раннем исправлении «ошибки», допущенной при выборе партнера, а чаще, пожалуй, о трудностях адаптации к образу жизни супруга. В период рождения и ухода за маленькими детьми разводы возникают значительно реже. Но в это время часто намечается кризис в отношениях пары. Многочисленные исследования показывают, что после рождения первого ребенка наступает в тенденции снижение субъективного удовлетворения браком, и притом в сравнимой степени у мужчины и женщины. Супруги имеют меньше времени друг для друга, у них становится меньше общих друзей и знакомых; чем раньше. Молодые матери завязывают новые контакты с другими матерями, в которых мужья большей частью не участвуют. Молодые матери часто чувствуют себя одинокими и покинутыми вследствие выпадения из связанной с профессией социальной системы, многим не хватает чувства независимости. С другой стороны, родственные контакты (прежде всего с родными семьями мужа и жены) в этой фазе вновь учащаются, что скорее благоприятствует ориентации на традиционные отношения между супругами и между родителями и детьми. Часто требования совместной ответственности за домашнее хозяйство, выдержанные в духе эмансипации, предъявляются только до рождения первого ребенка, а затем они входят в русло традиционных моделей разделения труда или совсем прекращаются. Поэтому именно молодые женщины испытывают болезненное расхождение между желаемым идеалом супружеской и семейной жизни и наличной повседневностью. Их надежды на «партнерский брак» не сбываются. Когда младшему ребенку исполняется 6-14 лет, постепенно становится возможным разгрузить родителей от интенсивного ухода за детьми и в конфликтных браках вновь повышается готовность к разводу.
          Итак, открытому проявлению супружеского кризиса предшествует, как правило, скрытый подготовительный период, который частью не осознается участниками. В большинстве случаев это медленный, затрагивающий обоих супругов процесс деградации брака. Одно французское исследование также показало, что разводу зачастую, предшествуют неоднократные попытки разойтись. Прежде всего из-за детей или по финансовым соображениям супруги все время откладывают решение о разводе. Наконец, когда вырастут дети, улучшится финансовое положение или усилится процесс деградации брака, они приводят его в исполнение. При этом готовность принять во внимание развод существенно зависит от социального статуса супругов: в браках, где женщины работают, разговоры о разводе заводят чаще. Профессиональная деятельность женщин как таковая не повышает степень риска. Напротив, эмпирические исследования показали более высокую степень удовлетворения в парах, где женщина имеет «независимую» сферу труда и жизни, с которой связан круг ее знакомых и друзей. Следует, однако, допустить, что финансовая независимость работающих женщин (особенно в средних и высших слоях) способствуют тому, что конфликты в браке чаще доводятся до конца и при недовольстве браком чаще ставится на обсуждение возможность развода. Самую низкую готовность довести дело до развода, напротив, проявляют жители аграрных районов, неработающие женщины, а также представители групп населения с самым низким уровнем доходов. Развод означает для них большей частью жизнь за пределами прожиточного минимума.
          В целом из представленных здесь вкратце данных социальных исследований о «характере процесса» развода и соответственно предшествующего ему периода можно сделать вывод, что решение о разводе обычно принимается не поспешно и безответственно быстро, как зачастую утверждают противники разводов. Постоянно используемый аргумент, что разводы нарушают право детей на спокойную семейную социализацию, соответствуют истине, с одной стороны, прежде всего в том смысле, что многие раздельно живущие или разведенные родители даже после развода «переносят» свои конфликты «на детей». С другой стороны, при этом упускается общественный аспект проблемы: в промышленных обществах важнейшая функция семьи – социализация будущих поколений – обеспечивается только при условии, что родительская пара живет в достаточно гармоничных отношениях. Разводы не являются «патологическим» явлением современных обществ: они в положительном смысле функциональны, если удается остановить разрушительные кризисные тенденции в отношениях двух людей путем изменения их жизненного положения и вернуть им после довольно длительных коллизий, связанных с разводом, как личную способность радоваться жизни, так и готовность по мере своих сил и умений участвовать в жизни общества. В любом случае не следует упускать из вида, что женщины в случае развода часто оказываются обделенными, так как им приходится сочетать в большей частью ухудшившихся экономических условиях домашний труд, уход за детьми и часто также работу. Их практическая возможность найти нового партнера обычно ограничена, как и психологическая готовность решиться на новые любовные отношения.
          Некоторые специалисты в области социологии семьи считают, что тенденция к увеличению числа разводов, взятая сама по себе, не внушает опасения до тех пор, пока большая часть разведенных заключает новые браки. Развод представляет собой в принципе, только косвенный комплимент идеалу современного брака и в равной степени свидетельство его трудностей». Такие утверждения показывают, что многократно декларированное старшими поколениями социологов, развивавших пессимистические культурологические концепции, осуждение разводов ныне, в свете самых последних тенденций, не разделяется. С другой стороны, не следует затушевывать ради элегантной социологической формулировки те несчастья, которые связаны с разводом супружеской пары, ее распадом и их последствиями, в современных социокультур-ных и экономических условиях. Наивно было бы надеяться, что расторжение брака, порождавшего страдания, агрессию, страсть к господству и подчинению, даст только освобождение и не нанесет никакого ущерба. Цифры разводов и без того показывают только вершину айсберга. Вместе с разведенными по закону следует предположить наличие, во-первых, значительного количества пар, разошедшихся фактически, во-вторых, неизвестного количества несчастных, но из-за детей или по экономическим соображениям или общественным мотивам не распавшихся браков. К тому же подкрепляющие это суждение наблюдения относятся к 40-60-м гг., когда большинство разведенных стремилось к вступлению в брак, и сегодня, по крайней мере как общее правило, не подтверждаются. Число вновь вступающих в брак в большинстве стран не растет и не снижается, тогда как число разводов увеличивается. В 1950 г. Пол X. Лэндис, учитывая высокий процент повторных браков, ввел термин «sequential marriage», имея в виду последовательную полигамию мужчин и женщин. Как представляется, социокультурное давление, которому раньше подвергались разведенные и которое часто вело к скорым повторным бракам, сегодня ослабло.

          АЛЬТЕРНАТИВЫ БРАКУ И СЕМЬЕ
          Меньшинство, скептически относящееся к институту брака, численно растет. Проведенный в 1978 г. в ФРГ опрос показал, что примерно 18% всех неженатых лиц кажется привлекательным остаться «в принципе самостоятельными и независимыми». В 1981 г. в рамках одного из исследований молодежи 13% молодых респондентов ответили, что не хотят жениться, а 7% не хотели иметь детей. С тех пор, по-видимому, скепсис вырос еще больше. Предположительно, главным образом он порожден опытом молодых, вынесенным из родных семей и наблюдений за супружескими проблемами родителей. Это повышает их готовность в своей собственной жизни искать альтернативные формы ее устройства.
          Параллельно сокращению числа заключаемых браков распространились, прежде всего, на Севере Европы, в Швеции и Дании, а в 70-е гг. и в государствах Центральной и Западной Европы, формы совместного сожительства, аналогичные браку. Все больше людей предпочитает не вступать в брак в самом начале своих отношений или вообще не вступать в брак. Эта изменившаяся позиция имеет в значительной мере отношение к изменению социокультурного характера феномена «молодежи». Классическая фаза молодости между наступлением половой зрелости и полной социально-экономической зрелостью (часто связанной с браком), теперь изменилась. Молодые люди, прежде всего средних и высших социальных слоев, достигают социокультурной зрелости задолго до того, как обретают экономическую независимость от родителей. С одной стороны, вступление в трудовую жизнь у молодых отодвинулось из-за удлинения срока школьного и университетского образования (и часто следующей за ним фазы безработицы). С другой стороны, в более раннем возрасте «предпочтение» отдается возможности действовать и потреблять. «Постиндустриальное» общество благоприятствует раннему наступлению совершеннолетия – прежде всего в области потребления, а также в социальных и сексуальных отношениях, и отсрочивает наступление экономической самостоятельности (как у работающих взрослых). Молодые, еще не став производителями, уже являются потребителями. Компетентное участие молодых в потреблении делает их более зрелыми с социокультурной точки зрения, чем это было у предыдущих поколений. Фаза зрелых лет (несколько нечетко называемая «постмолодежной» фазой) определяется, с одной стороны, более высокой готовностью к жизненным экспериментам, с другой – ограниченной экономической независимостью. Формулируя более точно: молодые остаются экономически полностью или частично зависимы от родителей, но ведут себя, по-видимому, независимее от нормативных представлений последних, особенно в социосексуальной сфере.
          Отсюда следуют конфликты между поколениями, даже при том, что большая часть родителей становится терпимее. Поэтому часто постмолодежная фаза проходит вне родительского дома, молодежь заявляет об исторически новом «праве Отказа» от родителей. Когда юноша или девушка в определенном возрасте говорят: «Я сыт по горло и хочу от вас уехать», то это является ситуацией, становящейся в последние годы все более возможной. Родительский дом не подходит для экспериментирования. Перед молодым человеком стоит вопрос, как он будет жить за его стенами. Если в 60-е гг., в наивысший момент глобальной тенденции укрепления семьи, все больше молодых «бежало» в брак (ранние браки), то с тех пор в молодежной среде утверждается все более выжидательная позиция по отношению к браку и семье. Концепция «буржуазного брака» представляется в эти годы слишком тяжеловесной и обзывающей. «Браки без свидетельства о браке», «жилые сообщества» и самостоятельная одинокая жизнь являются развившимися к настоящему времени альтернативами. По-видимому, они предлагают лучшие возможности для познания жизни и облегчают разрыв сложившихся отношений.
          Неженатые пары. В Дании и Швеции уже в середине 70-х гг. примерно 30% незамужних женщин в возрасте от 20 до 24 лет жили вместе с мужчинами. Поэтому небрачный союз в этой возрастной группе встречается чаще, чем формальный брак. В большинстве других европейских стран в этот же период только 10-12% в этой возрастной группе находились в сожительстве, но в дальнейшем число неженатых живущих совместно пар здесь также возросло. Это относится прежде всего к большим городам и их окрестностям: в Париже в 1980 г. менее половины всех живущих вместе гетеросексуальных пар (с мужчинами в возрасте 25 лет и меньше) состояли в зарегистрированном браке, среди пар с мужчинами в возрасте 35 лет и ниже, если они не имели детей, только около половины были расписаны. В ФРГ в 1985 г. примерно около миллиона пар вели так называемую «несупружескую семейную жизнь». Их можно соотнести примерно с 15 миллионами супружеских пар с детьми или без них.
          Является ли часто встречающееся совместное сожительство только предварительной стадией к последующему браку («пробный брак»), или мы имеем дело с исторической альтернативой браку? Предварительно и не совсем уверенно я бы ответил: верно и то, и другое. Совместная жизнь в «пробном браке» в целом длится сравнительно недолго, брак или заключается, или прерываются отношения. В то же время увеличивается число случаев совместного сожительства, которое отличается от брака только отсутствием правового оформления. Если в пробных браках пары стремятся избежать зачатий, то в аналогичных браку длительных отношениях рождение детей часто приветствуется.
          Между тем общественное приятие «пробных браков» значительно выше, чем длительного сожительства. Формы совместного долговременного сожительства, аналогичного браку, по всей видимости, распространились прежде всего в тех странах, где уже была распространена практика пробных браков. Нормативная действенность законных браков отступает, так сказать, шаг за шагом. В Швеции добрачное совместное сожительство является уже признанным социальным институтом. Почти все супружеские пары перед браком жили некоторое время вместе. Женятся только по традиции. С браком ни в коей мере не связывают общественную санкцию на сексуальные отношения пары. Брак потерял значение узаконивающего сексуальные отношения пары акта. Аналогичная ситуация в Дании. Здесь совместному проживанию спустя некоторое время также придается законный характер путем заключения брака. Большая часть незамужних женщин с одним ребенком выходит замуж перед рождением второго.
          Основная масса внебрачных первых родов приходится на женщин, которые живут в аналогичных браку союзах. Более 98% этих женщин все-таки выходят замуж, когда ребенок подрастает. Часть женщин последовательно вступает в несколько неоформленных браком союзов. При этом «пробный брак» практически переходит в «последовательную полигамию», что, однако, не исключает некоторых надежд на более длительные отношения.
          «Экспериментальные» формы жизни требуют более высокого уровня рефлексии и способности к общению, а также не в последнюю очередь сил, позволяющих противостоять давлению общественных норм. По этой причине их распространение не может не зависеть от социальной принадлежности и уровня образования. Известно, что во Франции аналогичные браку формы сожительства чаще встречаются в более высоких социальных слоях, чем в низших. Правда, большей частью они представляют там кратковременную фазу, предшествующую браку. Средняя продолжительность «сожительства» составляла в конце 70-х гг. у 18-21-летних 1,3 года, у 22-25-летних – 2 года и у 26-29-летних – 2,7 лет. В середине 70-х гг. во Франции, как и в Австрии, примерно половина всех супружеских пар некоторое время до свадьбы жили вместе. В ФРГ примерно треть всех вступивших в брак супружеских пар «опробовали» свою «способность жить вместе, пока не начали доверять друг другу. С тех пор число таких «пробных браков», по-видимому, значительно возросло. Опросы в Австрии показали, что совместная жизнь без свидетельства о браке как «пробный брак» признается в широких кругах населения. Однако, судя по всему, большинство населения (еще?) отклоняет окончательную замену брака «свободным сожительством». Вероятно, это едва ли обосновывается теперь сексуально-этическими аргументами, а, скорее, исключительно интересами возможных детей.
          Одинокие. Со времен Второй мировой войны число живущих обособленно лиц резко возросло. В 1950 г. в ФРГ каждое пятое домохозяйство состояло только из одного лица (19,4%); в 1982 г.– почти каждое третье (31,3%), в крупных городах с числом жителей свыше 100 000 – уже почти каждое второе хозяйство. В Берлине в 1982 г. более половины всех домохозяйств вели одинокие люди (52,3%), в Гамбурге в том же году их было 40,6%. Во всех взятых вместе городских регионах, т.е. исключая сельскую местность, 31,3% западногерманских граждан жили в хозяйствах, состоящих из одного лица. В Австрии их было в 1984 г. 27%. В это же время в ФРГ имелось примерно 8 млн. хозяйств одиноких лиц. Что стоит за этими цифрами?
          Жить одному – это исторически новый феномен. Тот, кто перед Второй мировой войной был неженат, вдов или разведен, как правило, жил в многолюдных семьях (у родителей, родственников и т.п.). Произошедшая резкая перемена проявилась особенно ярко в больших городах. Увеличивающаяся доля одиноких людей в ФРГ включает в себя наряду с более чем 3 млн. вдов (40,7% всех одиноких) растущий процент живущих обособленно лиц молодого и среднего возраста (Из всех живущих одиноко в 1982 г. в ФРГ). Наряду с 1,5 млн. незамужних женщин и 1,4 млн. неженатых мужчин в 1982 г. вели самостоятельное хозяйство также 1,3 млн. разведенных юридически или фактически лиц. Все больше мужчин и женщин в «подходящем для брака» возрасте решались жить одиноко: в 1982 г. не менее чем 1,1 из 7,5 млн. хозяйств велись одинокими мужчинами в возрасте от 25 до 45 лет. Эти люди приняли по различным причинам решение жить одни; с точки зрения социальной инфраструктуры это становится возможным благодаря развитой сети услуг и технической помощи в больших городах. Однако об отношениях одиночек статистика не знает ничего. Большинство состоит, по-видимому, в более или менее длительных отношениях с кем-либо. Многие проводят часть времени с партнерами, не отказываясь от собственной квартиры. Это повышает личную независимость и освобождает отношения от последствий неравномерного распределения работ по хозяйству между мужчиной и женщиной. Минимальное экономическое давление в пользу сохранения отношений и то обстоятельство, что одинокие люди выполняют работы по дому самостоятельно, если только не предположить, что они приносят грязное белье матерям или подругам, создают простор для преодоления патриархальных структур.
          %
          вдовы 3 228 000 40,7
          незамужние женщины 1 556 000 19,6
          неженатые мужчины 1 377 000 17,4
          вдовцы 493 000 6,2
          разведенные женщины 493 000 6,2
          разведенные мужчины 357 000 4,5
          женатые, но разошедшиеся мужчины 282 000 3,6
          замужние, но разошедшиеся женщины 142 000 1,8

          Жилые сообщества. Критика социальных функций семьи, связанных не только с воспроизводством рабочей силы и обеспечением целостности общества, но и со стабилизацией существующих отношений господства, в начале 70-х гг. породила попытки противопоставить ей альтернативу в виде жилых сообществ и коммун. Некоторые из первых коммун (Коммуны 1 и 2 в Берлине, Коммуна Хорла в Мюнхене) в начале 70 гг. казались обывателям ужасным кошмаром, а средства массовой информации с готовностью поддерживали эти страхи, связывая с ними наркотические оргии, групповой секс и терроризм. С тех пор наступило успокоение. Не в последнюю очередь это объясняется изменением потребностей и представлений большинства еще существующих или вновь возникших коммун. Они стали менее радикальными, часто менее политическими и в чем-то даже «обуржуазились».
          Пытаясь типологически исследовать пеструю картину, которую представляют сегодня жилые сообщества и коммуны, можно выделить с точки зрения структуры отношений жилые сообщества из нескольких малых семей (часто называемые «большой семьей»), жилые сообщества из нескольких пар, жилые сообщества из нескольких лиц, не связанных друг с другом парными отношениями, а также образуемые из этих структурных элементов смешанные формы. По критерию стоящих перед ними социокультурных, политических и экономических задач можно выделить студенческие коммуны в университетских городках, сельские группы, часто практикующие макробиотические методы возделывания культур, религиозные и лечебные группы, группы совместного проживания пожилых людей, лиц с ограниченной подвижностью и другие пограничные группы, и, наконец, производственные и жилые коллективы, а также педагогические группы родителей с детьми (в традициях движения за антиавторитарное воспитание). Общим для всех этих форм жизни является лишь то, что большое число частью не связанных родством людей собираются в квартире (или в доме) для совместного ведения хозяйства. Их мотивы, надежды, запросы и проблемы, напротив, очень различны. Религиозные и лечебные группы в дальнейшем не будут рассматриваться. Нам интересны только те группы, которые представляют временную или длительную альтернативу семейному образу жизни.
          Студенческие жилые сообщества составляют среди них подавляющее большинство. Наряду с финансовыми преимуществами и прагматическим решением жилищной проблемы они дают студентам возможность, вопреки экономической несамостоятельности, жить, поддерживая сексуальные и любовные отношения. Тем самым им удается уйти от уже в 20-30-х гг. болезненной «сексуальной нужды молодежи». Сюда следует добавить высокий уровень способности к экспериментам и одновременно солидарную групповую защиту. Социальная структура жилых сообществ отвечает притязаниям на эгалитарные, а не авторитарные отношения. Это не означает, что здесь нет проблем с авторитетами, но большей частью их «переработка» входит в «программу» группы. Жилые сообщества облегчают преодоление традиционных форм специфицированного по полам ролевого поведения, особенно в ведении домашнего хозяйства и уходе за детьми. Они облегчают работу или учебу молодым матерям и способствуют решению личных трудностей и проблем общения.
          Количество жилых сообществ сегодня скорее незначительно. В 1981 г. в ФРГ только 5% молодых людей в возрасте от 15 до 24 лет жили в них. Если же сгруппировать их членов по социальному статусу, то картина будет иной: 18% студентов в 1982 г. жили и почти 30% учащейся молодежи высказывали желание жить в жилых сообществах. В настоящее время в университетских городках ФРГ уже до 30% студентов живут коллективно. По оценкам, существует от 80 000 до 100 000 коллективов, в которых состоит примерно 1 % всего населения. Каждое четвертое или пятое жилое сообщество (около 20 000) включает детей. Тем самым вместе с «остаточными семьями» и родителями-одиночками жилые сообщества представляют (учитывая число участвующих в них людей) самую крупную опытную модель нетрадиционного воспитания детей.
          Для части живущих в коммунах людей эта форма жизни имеет преходящий характер. На их жизненном пути она находится между временем взросления в родной семье и вступлением в брак или вступлением в аналогичное браку сожительство, или жизнью одинокого человека. Большинство жилых сообществ отмечает высокую текучесть своих членов. Редко одна группа остается неизменной более двух лет. Жилые сообщества оказывают значительно меньше организационного, социального и психологического сопротивления постоянной смене их состава, чем семейный дом. Во всяком случае, жилое сообщество гораздо больше соответствует требованиям гибкости и мобильности, предъявляемым большей частью молодыми членами (например, чтобы облегчить перемену мест работы или учебы), чем семейное хозяйство. Оно представляется, по крайней мере на период получения образования, более функциональной формой первичной группы. В годы, которые во многом определяются процессом отделения молодых от родителей и возникающими в связи с этим социальными и психологическими проблемами, жизнь с ровесниками выполняет важную ориентирующую функцию.
          Большинство членов жилых сообществ вышло из традиционных нуклеарных семей и имеет за собой «первичный опыт» семейной социализации. В жилых сообществах многие их члены находятся под воздействием привычек и установок, полученных ими в семье, и в основном критически относятся к тому, чтобы их изменить. Стремятся к более или менее определенной системе ценностей, основными элементами которой являются сотрудничество и солидарность, но также и высокая степень автономии личности. Принадлежность к жилым сообществам может рассматриваться как этап в социализации подростков и молодежи, когда результаты воспитания в малой семье частично корректируются или, по меньшей мере, сознательно подвергаются критическому анализу.
          Утопические представления, вроде отмены парных отношений, «свободной половой жизни» и тому подобного так, как их пытаются реализовать в жилых сообществах (коммунах), большей частью терпят крах (с другой стороны, не случайно, что. в центре репортажей средств массовой информации оказываются именно эксперименты в сфере сексуальных отношений; в равной степени эксплуатировались при этом с целью извлечения прибылей как жажда сенсаций, так и сексуальные фантазии фрустрированной публики). Для ситуации с жилыми сообществами подобные отдельные эксперименты не типичны. Большинство членов жилых сообществ, по-видимому, находится в более или менее длительных парных отношениях, причем интимный партнер часто живет в другом сообществе. Разумеется, готовность к экспериментам в вопросах эротики, сексуальности, верности или разрыва отношений в жилых группах в целом выше, чем у людей, живущих малой семьей.
          Совместное выполнение работ по дому и воспитание детей дает то преимущество, что они могут быть распределены между большим количеством лиц. Выполняемое в идеальном случае по очереди «дежурство по дому и уходу за детьми» особенно разгружает женщин от одностороннего прикрепления к «обязанностям хозяйки и матери». Группа контролирует справедливое распределение работ по дому и уходу за детьми. Таким образом, в тенденции устраняется разделение труда на основе половой специфики. Жилищные группы подрывают и принцип филиации. Не только родные отец и мать, но каждый член жилой группы находится, как предполагается, в отношениях солидарности и заботы с живущими вместе детьми. Преодоление половых ролей находит свое продолжение в намерении в целом ограничить присущий полам тип поведения, порождающий господство. В жилом сообществе всегда найдутся собеседники, чтобы обсудить важнейшие проблемы и поговорить, провести свободное время. Отдельная пара освобождается от бремени завышенных требований к самой себе.
          Только в некоторых коммунах пытались разрушить обособленность личной жизни групп из родителей с детьми, пар и отдельных лиц, например, путем устройства общей спальни, отказа от собственности на предметы обстановки, автомобилей и тому подобное. Тем самым планировалось преодолеть связь социальных отношений с частной собственностью. Большинство жилых сообществ все же придерживается сохранения автономного личного пространства каждого члена группы (его собственной комнаты и т.п.). Жилые сообщества финансируют и ведут хозяйство большей частью из общей кассы. Остаток личного дохода члены сообщества, как правило, оставляют себе. Возникает более высокая степень материальной защищенности для отдельного лица, потому что в моменты отсутствия заработка и денег солидарность группы оберегает его от нравственного и физического упадка. Общее владение средствами производства имеется в сельских коммунах, жилых и производственных кооперативах (например, в коллективных ремесленных мастерских). Многие группы пользуются вместе принесенными членами группы предметами длительного пользования (телевизорами, стереоаппаратурой, мебелью, автомобилями). Трудности, однако, возникают, поскольку не все члены группы пользуются вещами одинаково аккуратно, а также при выходе кого-либо из группы, когда встает вопрос о выкупе коллективно приобретенного предмета пользования.
          Между тем еще более важным, чем вопросы формального владения, представляется то, что коллективное право пользования снижает необходимость и значимость личной собственности. Личные потребности находятся под контролем группы. Человек в меньшей степени подвергается воздействию капиталистической товарной эстетики. Из коллективного сопротивления принудительному приобретению возникают формирующие стиль элементы специфической жилищной эстетики,
которая способна своим повседневным порядком вещей поставить под вопрос «тонкий микробазис» общественного порядка. Совместное пользование предметами потребления ограничивает их престижный и фетишизированный характер. В этом, как представляется, собственно и заключается разрушительная сила жилых сообществ. Они подрывают в сознании своих членов значение таких существенных элементов капиталистической идеологии, как конкуренция, статус, собственность, потребление, но, конечно, не могут устранить их действенность в обществе.
          Необходимо с осторожностью относиться к анализу кратко очерченных здесь программных установок жилых сообществ. Есть, однако, основания считать, что жилые группы, в отличие от малой семьи, вовлекают отдельных людей вне зависимости от их пола в выполнение повседневных репродуктивных заданий. В этом отношении, по-видимому, воздействие на общественную жизнь, которое оказывают жилые сообщества, выходит за их пределы. Люди, которые долгое время провели в жилых группах, как правило, более компетентны в вопросах воспроизводства. Это повышает их способность, выйдя из жилого сообщества, жить отдельно и в браке, зарегистрированном или нет. В этом смысле жилое сообщество по отношению к браку и семье является скорее дополняющей, чем альтернативной формой жизни. Но оно может быть и их альтернативой. С определенной долей вероятности можно предположить, что оно, поскольку этого еще не произошло, должно войти в число социальных форм, признанных обществом и законом. Надежными показателями этого будут, к примеру, применение социального законодательства о государственном коммунальном перераспределении средств (скажем, предоставление пособий на жилье), разработка адекватных архитектурных решений и т.п. Хотя жилые сообщества по названным выше причинам некоторым кажутся политически подозрительными, они удовлетворяют определенные потребности и содействуют формированию принципиальной жизненной позиции, которую принимают во все большей степени. Возможно, сделанное жилыми сообществами, компенсирующими коллективным образом жизни чреватые вырождением последствия разобщения в «постиндустриальном» обществе, в будущем будет высоко оценено. Жилые сообщества до настоящего времени в большей степени способствовали формированию экологического сознания и альтернативного потребительского поведения, чем обычные семьи. Жилые сообщества с их не в последнюю очередь большей открытостью могли бы противодействовать той исторической тенденции, которую Рихард Зеннет определяет как «утрату общественного» и «тиранию личного», – закрытой и деполитизированной супружеской и семейной жизни. Все данные опросов говорят сегодня против этого: большинство населения в европейских индустриальных странах хотя и принимает жилые сообщества (как и другие модели жизни) в качестве альтернативы семейному дому, но отклоняет ее для самих себя. Жилые сообщества и связанный с ними –уровень самоанализа и усилий по налаживанию и поддержанию отношений кажутся многим сопряженными с чрезмерными тяготами. Можно предположить, что над усиливающимся желанием обрести защищенность и поддержку в группах, охватывающих больше людей, чем семья с одним или двумя детьми, будет как и прежде торжествовать победу миф о счастье в «аполитичной» по замыслу частной супружеской и семейной жизни.

          ЕСТЬ ЛИ У СЕМЬИ БУДУЩЕЕ?
          Растущий процент разводов, падение числа браков, увеличение количества одиноко живущих и подобных браку сожительств сигнализируют о тенденции, которая в предварительном порядке с осторожностью может быть оценена как утрата законным браком его значения. В то время как монополия брака на сексуальные отношения взрослых людей в «постиндустриальном» обществе значительно ограничилась, сильнейшим аргументом в пользу брака еще остаются интересы детей. Обрисованные альтернативы семье и браку ограничиваются меньшинствами и молодыми людьми. Большинство людей живет традиционными формами семьи и брака. Тем не менее увеличение возможности расторжения брака и появившиеся к настоящему времени альтернативы влияют и на тех, кто живет в традиционном супружестве. Модель их жизни представляется менее прочной, менее безальтернативной и менее само собой разумеющейся, чем прежде. Толерантность в отношении меньшинства, которое не живет в браке и семье, значительно возрастает. Вместе с нею повышаются требования к качеству собственной супружеской и семейной жизни у большинства. Не в последнюю очередь следует также помнить о том, что традиционные и новые формы жизни не являются полностью независимыми друг от друга. Они в значительной степени интеграционно переплетены: в то время как родители живут «в законном браке», их выросшие дети опробывают неузаконенные формы совместной жизни и т.п. Исторически новая конкуренция жизненных моделей и повысившаяся благодаря ей чувствительность к качеству отношений вызвали, как можно предположить, необходимость более высокой степени самоанализа и критической проверки собственной практики жизни.
          Ввиду снижения готовности к заключению брака, роста числа разводов и сокращения количества детей правомерен вопрос: есть ли у семьи будущее? Статистический прогноз демографическими средствами невозможен. И все-таки, при всей осторожности, можно ожидать, по меньшей мере, трех изменений в эволюции брака и семьи в ближайшие годы.
          Первое. Для все большего числа людей будет возможно, при условии, что не последует никакого стихийного и продолжительного падения конъюнктуры, жить, выбирая, в законном браке с детьми или без, в неузаконенном сожительстве, обособленно (что, конечно, не исключает длительных отношений), в жилой группе, носящей «семейный» или несемейный характер или, чаще всего после развода, в «остаточной семье». Семья при этом должна утрачивать монопольное и безальтернативное особое положение как нормальная форма совместной жизни.
          Второе. Между социализацией в родительском доме и рождением и воспитанием своих детей в своей семье все чаще вместо «оберегаемой жизни» молодых в родном доме будет утверждаться промежуточная фаза относительно свободных форм отношений (сменяющие друг друга любовные связи. совместная жизнь без свидетельства о браке, жизнь в группе). Прямой путь от родительского дома к своему собственному станет все более редким. Человек «постиндустриального» общества в процессе своей жизни, вероятно, чаще и в большем количестве, чем прежде, будет менять различные жизненные модели. Без учета немногочисленного меньшинства, нет никаких признаков того, что концепция верности может быть поставлена под вопрос в длительных (все же не обязательно продолжающихся всю жизнь) отношениях. Сексуальная верность по-прежнему является идеалом. Во всяком случае, по-видимому, и дальше будет увеличиваться терпимость в отношении к «прыжку в сторону» партнера, если это не влияет на основополагающее согласие в браке. Вопреки возросшим требованиям к любви и счастью в супружестве растет толерантность к свободе партнеров. С другой стороны, тем самым множатся, как представляется, опасные моменты для дальнейшего существования брака: если «побочная связь» не будет преодолена или связанные с нею ожидания начнут преобладать над степенью внутреннего удовлетворения, то возрастет готовность к разводу. Это указывает на то, что брак продолжает терять свою исключительность и все более приобретает характер свободных и могущих быть расторгнутыми отношений.
          Третье. Число детей, воспитываемых свободно живущими совместно парами или одинокими матерями, вероятно, будет увеличиваться и далее. Если исходить из того, что и в последующие годы продолжится определенная демографами тенденция к разводам, то в будущем каждый третий житель Центральной Европы к концу жизни останется один; из тех, кто женится, примерно каждый третий разведется вновь; из разведенных только каждый второй снова вступит в брак. При условии, что частота разводов останется на современном уровне, из детей, рожденных в первой половине 80-х гг., каждый восьмой до 14-го года жизни станет свидетелем развода родителей. Тем самым социальный принцип филиации еще более утратит свое значение. Основанные не на кровном родстве формы солидарности и опеки, предположительно, приобретут большее значение.
          Об общественных и человеческих следствиях таких тенденций развития имеются противоречивые суждения. Похоже, как показывают расчеты, традиционные формы семейной солидарности в отношении детей, подростков и пожилых людей в дальнейшем будут разлагаться и должны быть найдены новые формы взаимопомощи как внутри, так и вне брака и семьи. С другой стороны, не является неизменным то, что солидарный тип поведения, сознание ответственности в отношении детей и готовность помочь пожилым людям и т.п. будут относиться только к тем людям, которые живут в традиционных семьях. Общество, в котором квалифицированное меньшинство живет не в браке и семье, а обособленно, неузаконенными парами, остаточными семьями или жилыми группами, не должно поэтому быть обществом пренебрежительного отношения к людям. «Семейная» любовь, забота, нежность и солидарность должны распространяться также и на первичные отношения людей, которые не обязательно живут общим хозяйством или связаны кровными узами (на разошедшихся родителей, их детей и новых партнеров, ближайших друзей), достигнутое расширение автономии личности не должно быть сведено на нет потерей эмоциональной и социальной уверенности.
          Решающим аспектом этого развития, без сомнения, является повышение возможностей отдельного человека принимать важные жизненные решения в соответствии с личным мнением, а не универсально действующими нормами или групповым принуждением. Я согласен в Артуром Э. Имхофом, который в отношении очерченных тенденций утверждает, что индивид начинает в значительно большей степени пользоваться предлагаемыми ему возможностями сравнительно независимого образа жизни. Как сочетается этот рост индивидуальной автономии с растущей конкуренцией различных жизненных моделей в истории последних столетий?
          Переход от «всего дома» к семье, пережившей процесс перемещения в сферу частной жизни, формирование индустриального общества со свойственным ему преобладанием людей, занятых преимущественно наемным трудом, дали почти всем взрослым людям возможность вступления в брак и обзаведения семьей. Наивысшей и переломной точкой развития этой тенденции были 60-е гг. Их значение состояло в окончательном освобождении от домашне-правовой зависимости и устранении временного или продолжавшегося всю жизнь вынужденного безбрачия. С уменьшением вследствие этого социальной необходимости вступления в брак, со ставшим возможным из-за повышения рыночного предложения товаров и услуг воспроизводством отдельного человека вне брака и семьи, с успехами женского движения, внедрившего в коллективное сознание проблему психологических и физиологических издержек семейной жизни, с увеличением числа остающихся в меньшинстве людей, опробовавших альтернативные формы жизни, выявилась принудительность моногамного брака. К этому добавились новые требования большинства людей к браку как к месту, где достигается сексуально-эротическое и душевное счастье.







         


          РОССИЙСКАЯ СЕМЬЯ
          Б.Н. Миронов
          СЕМЬЯ: НУЖНО ЛИ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ В ПРОШЛОЕ? (В человеческом измерении. М. 1989)
          «Любое посягательство на стереотип представляется человеку посягательством на основы мироздания ». У Липпман
          «Человек начинает воспитываться за сто лет до своего рождения», – заметил известный юрист М.Н. Гернет. А я бы сказал – за тысячу лет: вся российская история внутри каждого из нас. Загляните в себя, в своих близких, друзей, и вы увидите: в массе своей мы несем в себе отметину вечевых собраний и вольницы Киевской эпохи, следы татарщины и крепостничества, отпечаток сталинщины и периода застоя. Разве избавились мы от наивного монархизма и от наивного оптимизма, от фатализма и веры в то, что, авось, все само собой устроится, что мы, несмотря на все, самые, самые ... самые?! А от любви к бесконечным бесплодным разговорам, а от страха или рабства, который лучшие выдавливают из себя по капле всю жизнь, а от убеждения, что истинная справедливость – в уравнительности, что лучше вперед не лезть, но от людей не отставать, что спорить с начальством – идти против ветра?! Все национальные драмы и трагедии прошлого находим мы в своей душе, в своем характере, в своем поведении.
          Как же сохраняется связь времен? История материализуется в национальных традициях и в стереотипах поведения. Их хранительницей является семья. Подобно хромосоме именно она – носитель социальной наследственности, которая в нашей жизни играет не меньшую роль, чем наследственность биологическая. Социально-наследственная информация зафиксирована, можно сказать, закодирована, в межличностных отношениях в семье, в стереотипах поведения взрослых членов семьи и от них передается ребенку. С раннего детства, до того еще, когда он начинает ясно осознавать свои поступки и четко контролировать свое поведение, ребенок твердо, хотя часто и бессознательно, усваивает язык и веру, способы и нормы поведения, образ мышления, картину мира, социальные установки, систему ценностей, мнения по поводу кардинальных проблем бытия. Социологи и психологи установили, что хотя обучение происходит на протяжении всей жизни человека, усвоенное им в детстве определяет всю его жизнь, коренные изменения в моделях поведения, так называемые конверсии, случаются чрезвычайно редко. Мало того, не только межличностные интимные, неформальные отношения, но и отношения социальные, экономические, политические моделируются и структурируются человеком по образцу межличностных отношений, свойственных главным образом семье. Такова судьба громадного большинства людей, единицы преодолевают заложенное в детстве; мутации в «генах» социальной наследственности так же редки, как и мутации в хромосомах человека. Воистину «все мы родом из детства», как сказал Антуан де Сент-Экзюпери.
          Итак, именно в семье рождается не только человек, но и гражданин. Это происходит потому, что семья – своего рода социальный микрокосм: ее структура представляет собой наиболее близкую к «оригиналу» модель большого общества. В ней в миниатюре заключается вся гамма человеческих отношений, свойственных большому обществу. В самом деле, семья – это целая система связей брачных и родственных, хозяйственных и правовых, нравственных и психологических. Внутрисемейные отношения взаимосвязаны с социальными, национальными, политическими и экономическими отношениями в большом обществе. В преобразованном виде семья концентрирует в себе всю их совокупность, благодаря чему дети с рождения включаются в систему общественных отношений.
          Не следует, конечно, упускать из вида, и мы этого не забываем, важную роль дошкольных и школьных учреждений, литературы и искусства, средств массовой информации, общественных организаций, товарищей, самовоспитания в социализации молодого поколения. Однако даже в настоящее время, когда значение перечисленных «агентов» воспитания намного возросло по сравнению с прошлым, семья, как показали социологические исследования, по-прежнему остается на первом месте. Дети в массе своей по-прежнему хотят быть похожими на своих родителей.
          Что первично – отношения в семье или отношения в обществе? Есть социологи, которые считают все важнейшие отношения и функции больших социальных групп просто экстраполяцией, отражением, проекцией идей, представлений, отношений, доминирующих в семье. Другие настаивают на примате отношений в большом обществе. Третьи полагают, что взаимодействие между разного уровня межличностными отношениями приводит к установлению модальной системы отношений. Я придерживаюсь третьей точки зрения и, отталкиваясь от нее, попытаюсь посмотреть на русское общество конца XIX – начала XX в. – на связь между межличностными отношениями в крестьянской семье – первичной группе, в крестьянской общине – вторичной группе и социально-политическими отношениями в обществе.
          В среде крестьянства (здесь и далее имеется ввиду только русское крестьянство) преобладала большая отцовская семья, включавшая три поколения. Она была не только родственным, но и, что не менее важно, хозяйственным союзом, основанным на разделении труда по половозрастному признаку, в котором главе семьи (большаку) принадлежало доминирующее положение, а семейное имущество находилось в коллективной собственности. Отцовская крестьянская семья – это маленькое абсолютистское государство. Большак (обычно самый опытный и старший по возрасту мужчина) распоряжался трудом членов семьи, распределяя, руководя и наблюдая за их работой, разбирал внутрисемейные споры, наказывал провинившихся, следил за нравственностью, делал покупки, заключал сделки, платил налоги, являлся главой семейного культа и ответственным перед деревней, обществом и государством за поведение членов семьи, которую он же всегда и везде представлял. Роль большака усиливалась тем, что все члены семьи могли вступать в какие-либо сделки только через главу семьи. Большак мог отдавать в работники своего сына и младшего брата против их воли.
          Под гнетом патриарха положение членов семьи бывало порой очень тяжелым. Однако обычай не признавал права детей требовать раздела, действовал принцип: «дети при отце не делятся». Лишь когда большак расточал семейное имущество, обычай допускал раздел помимо его воли с выделом доли имущества отделяющимся, что и осуществлялось общиной, которая имела право вмешиваться в сферу семейных отношений.
          Попытаемся обобщить особенности внутрисемейных отношений, принципы, на которых они строились. Первый принцип – иерархизм и неравенство членов семьи. Все принижены перед главой семьи, женщины – перед мужчинами, младшие – перед старшими, дети – перед взрослыми. При этом глава семьи может любить домочадцев и искренне о них заботиться. «Женщина стоит на заднем плане, – замечает известный этнограф конца XIX в. А.Н. Минх, – она не имеет голосу, должна беспрекословно слушаться старшего и своего мужа, отношение ее к последнему как работницы к хозяину, часто достается ей от него, но побои мужа не ставятся ему в укор и зауряд сыплются они на несчастную за какой-либо проступок, а больше совершенно безвинно, под пьяную руку».
          Далеко от идеала отношение родителей к детям. «В крестьянском мировоззрении отсутствует пункт об ответственности родителей перед детьми, но зато ответственность детей перед родителями существует в преувеличенном виде, пятая заповедь особенно любимая. «Непочетники» – самая обидная кличка для детей», – указывал бывший крестьянин в 1929 г. «Отцы обязанность воспитания детей слагают исключительно на матерей, а себя перед детьми держат строго. Детей воспитывают нерадиво, неправильно, невежественно и грубо. Ухода большого за ними нет. Детей очень рано, с 8 лет заставляют работать», – отмечал этнограф П.С. Ефименок.
          Насилие признается совершенно нормальной и главной формой воздействия. Физически наказываются дети, особенно часто маленькие; но розга не обходила вниманием и взрослых детей. Страдают от побоев женщины. А что бывало, если она изменяла мужу, наблюдал лично М. Горький 15 июля 1891 г. в д. Кандыбовке Николаевского уезда Херсонской губернии. Пострадавший привязал обнаженную, связанную жену к телеге, сам залез на телегу и оттуда хлестал жену кнутом. Телега в сопровождении улюлюкающей толпы двигалась по деревенской улице. В других местностях, по сведениям М. Горького, с «изменницами» обходились «гуманнее»: «женщин обнажают, мажут дегтем, осыпают куриными перьями и так водят по улице, в летнее время мажут патокой и привязывают к дереву на съедение насекомым».
          В семье господствует принудительный коллективизм и централизм, общие интересы семьи, как их понимает большак, не просто главенствуют, они являются некоей абсолютной ценностью, индивидуальные интересы отдельных членов семьи в расчет не принимаются. Это наглядно проявлялось при вступлении в брак. Молодые вступали в брак не по любви, а по родительской воле, которая в данном случае отражала не прихоть стариков, а интересы семьи в целом, ибо брак рассматривался как нечто, подобное имущественной сделке.
          Сказанное позволяет без всякой натяжки отнести крестьянскую патриархальную семью к авторитарному типу, где не было и намека на демократизм. По образному выражению известного исследователя М.Я. Феноменова, так действовал «своеобразный, грубый дарвинизм: молчаливо признается, что сильный должен иметь первое место, а слабый должен ему уступать».
          Читателю, пожалуй, ясно, что патриархальная крестьянская семья не была идеалом, каким она казалась поверхностным наблюдателям крестьянского быта (некоторым кажется и сейчас), средоточием порядка, мира и благоденствия, гарантом соблюдения интересов каждого и всех вместе. В ней всегда были источники внутренних противоречий, напряженности, которая лишь отчасти снималась благодаря веками выработанным нормам семейной жизни и семейного поведения. Но было бы ошибкой не видеть и достоинств этой семьи, ее соответствия всем условиям тогдашней жизни. В этом соответствии был залог ее долгого существования, целесообразности той системы семейных отношений, которая сегодня способна вызвать поспешную критику людей, выросших в совсем других условиях. Авторитаризм обеспечивал достаточно высокую эффективность работы членов семьи на основе разделения труда и высокого физического напряжения сил. Патриархальная семья давала приют немощной старости, страховала от болезни. Но самое, пожалуй, существенное состояло в том, что ни серьезные духовные интересы, ни личность в крестьянине еще не пробудились в достаточной мере. Жизнь была так тяжела и элементарна, что цель бытия сводилась к тому, чтобы просто выжить. «Ужасающее невежество, непонимание и незнание почти всего, что выходит из тесного кругозора земледельческой жизни, масса предрассудков и суеверий, живущих с незапамятных времен, – отмечал известный земский врач А.И. Шингарев, – естественно сочеталось с тем, что «всесильный гнет нужды являлся могучим хозяином и учителем жизни».
          Русская крестьянская семья жила в рамках и под опекой сельской поземельной передельной общины, или мира, как называли ее крестьяне. Эта социальная организация, по мнению К.С. Аксакова, Л.Н. Толстого, Г.И. Успенского, В.И. Се-мевского и многих других знатоков русского быта, являлась для крестьян alma mater, определявшей весь их жизненный уклад. А для исследователей община была тем Римом, куда неизбежно приводили все дороги, по которым они плутали в поисках русской правды и устоев русской жизни. Что же представляла собой русская сельская передельная община?
          Община имела широкий круг обязанностей, обеспечивала переделы земли, находившейся не в частной, а в коллективной общинной собственности, раскладку и сбор податей, рассмотрение гражданских и мелких уголовных дел между членами общины, отстаивала интересы крестьян перед государством, помещиком и др., осуществляла социальный контроль, опекала больных и немощных и т.д. Крестьян объединяли в общине экономические и классовые интересы, социальная борьба, правосудие, религиозная жизнь, организация досуга, взаимопомощь. Практически во всех видах своей деятельности крестьяне оставались, прежде всего, членами общины, все их общественные отношения осуществлялись либо в рамках общины, либо были ею опосредованы. Государство имело отношение не с отдельными крестьянами, а с общиной. За выполнение государственных повинностей отвечала община в целом, она же была проводником официальных идей, установок и норм, которые утверждало государство. Но не слепым проводником, а гибким, избирательным. Община адаптировала верховные указания, но в сознательно или бессознательно искаженном виде, если эти указания шли вразрез либо с интересами, либо с традициями.
          Итак, с одной стороны, община руководила всей жизнью крестьян, отвечала их насущным потребностям и выступала перед государством защитницей их интересов. С другой стороны, была административно-полицейским органом, посредством которого государство изымало у крестьян налоги, рекрутов и держало крестьян в повиновении. С одной стороны, община имела характер неофициального демократического института, стихийно сложившегося в силу соседства и необходимости общежития крестьян. С другой стороны, была официально признаваемой организацией, которую использовали господствующий класс и правительство в своих целях.

          В социологическом плане община была малой социальной группой, хотя и имела сравнительно большую численность – от 20 до 500 человек обоего пола. Крестьяне имели высокую частоту прямых неформальных контактов и находились в сильнейшей взаимозависимости.
          К важным особенностям общины следует отнести громадную роль общественного мнения и эффективную систему неофициального социального контроля, которые служили главными регуляторами поведения крестьян, поглощенность личности крестьянина общиной, его, так сказать, закрепощенность, принудительность и регламентированность его хозяйственной и прочей деятельности. Хотя решения на крестьянском сходе – верховном органе общины – принимались большинством голосов, однако несогласное меньшинство, а тем более отдельный крестьянин, вынуждены были подчиняться большинству, т.к. не имели возможности провести в жизнь свое мнение.
          Общинная форма собственности сочетала признаки коллективной и частной собственности. Принадлежавшая общине земля на общем сходе разверстывалась между всеми мужчинами-работниками (или по другому принципу), но само владение землей осуществлялось крестьянами индивидуально.
          Община также контролировала аренду, продажу, залог и наследование земли. Далее, община коллективно, на сходе вырабатывала систему севооборота, делила землю на поля, определяла, что на каком поле сеять, время сельскохозяйственных работ и т.д. Но каждый крестьянин на своих участках хозяйствовал самостоятельно. Общинная форма землевладения вместе с сопутствующими ей чересполосицей, при-нудительным севооборотом и круговой порукой создали такой тип производственных отношений, при котором общинники во всех своих действиях были взаимосвязаны и взаимозависимы, и вся производственная деятельность каждого из них происходила по общему плану и под контролем общины. Поскольку хозяйственная деятельность – важнейший вид активности, тип отношений крестьянина с общиной в этой области оказывал решающее влияние на его взаимоотношения с общиной и во всех других сферах его жизни. Именно производственные отношения в общине создали такой тип общественных отношений, при котором крестьянин поглощался общиной.
          Община не могла, конечно, как и крепостное право, полностью сковать крестьянина. Однако во всех существенных вопросах крестьянской жизни поведение крестьянина нормировалось, и отклонения от нормы оказывались минимальными, вследствие того что возможности воздействия отдельного крестьянина на общину были ничтожны, в то время как возможности воздействия общины на крестьянина безграничны. Например, до Столыпинской реформы 1906 г. дворохозяин мог оставить общину, но ценой безвозмездной передачи земли, находившейся в его пользовании, и права на владение ею в будущем общине. Молодой крестьянин мог добиться раздела с активным и трудоспособным отцом (и братьями) против воли отца, но ценой уступки в их пользу значительной доли того имущества, которая причиталась бы ему при мирном решении вопроса.
          Поглощенность крестьянина общиной в значительной мере сглаживалась общностью интересов большинства крестьян, которая проистекала из того, что имущественная дифференциация не достигала разрушительных размеров. Поглощенность крестьянина не производила травматического воздействия на его психику также и по той причине, что крестьянину – во всяком случае, громадному большинству крестьян – не казалось, что он порабощен общиной. Индивидуальность, чувство «я» были еще так мало в нем развиты, что «я» гармонично и органически сливалось с «мы», с общиной.
          Еще одна особенность общины состояла в большой ее замкнутости, изолированности от внешнего мира, то есть от других социальных групп, города и т.п. Низкая мобильность крестьян тормозила осуществление социальных изменений в общине, способствовала консервации общинных порядков. Социализация подрастающего поколения происходила внутри общины и главным образом посредством устной традиции, живых примеров, прямой передачи опыта от родителей к детям.
          Так же, как и патриархальная семья, крестьянская община не была, конечно, лишенным внутренних противоречий идеальным институтом, пригодной на все времена формой организации жизни русской деревни. Но на протяжении нескольких столетий она действительно отвечала требованиям времени, была вполне приемлемой, а может быть, даже и наилучшей из всех возможных форм такой организации, причем как для крестьян, так и для власть имущих. Минусы общины как социальной организации – сдерживание инициативы, поглощение личности, традиционализм, круговая порука и др. – с точки зрения крестьян, были плюсами, поскольку они способствовали консолидации и защищали крестьян от наступления господствующего класса и государства на жизненный уровень и права крестьян, сдерживали развитие имущественного неравенства, обеспечивали крестьянское хозяйство землей, способствовали более равномерному распределению повинностей, были плюсами, потому что община давала чувство защищенности и социальной безопасности. Недостатки общины, с точки зрения власть имущих: низкий уровень и медленное развитие производительных сил, препятствовавшие увеличению налогов и имевшие следствием постоянные недоимки, – компенсировались для них возможностью не поступиться своей властью, держать крестьян в повиновении и собирать налоги и ренту, хотя бы в том размере, который обеспечивал данный уровень развития производительных сил. Экономические интересы общества и государства были принесены в жертву политическим интересам господствующего класса.
          Сравнивая общину с крестьянской семьей, мы обнаруживаем между ними столько сходства, что семью можно считать общиной в миниатюре. И здесь, и там наблюдаем придавленность личности, отсутствие уважения к индивидуальным стремлениям и интересам, принуждение, регламентацию жизни, централизм, приоритет стариков и традиции, неравенство (женщины и молодежь в управлении не участвуют), принудительный коллективизм, основанный на коллективной форме собственности (в общине – на землю, в семье – на все имущество). Семья и община была подобны, органически дополняли одна другую и, естественно, – поддерживали друг друга. Можно попытаться суммировать главные принципы, на которых держался семейно-общинный строй жизни русской деревни, а в определенном смысле и всего русского общества, для которого крестьянство было главной социальной опорой, и интерпретировать их в привычных нам сегодня терминах. При всей условности такой интерпретации она может оказаться полезной при последующем анализе. Перечислим эти принципы:
          1. Общинная форма собственности на землю как материальная основа выработанных веками устоев крестьянской жизни.
          2. Право крестьян мужского пола на владение землей и на равное пользование всем достоянием общины, что гарантировало право на труд.
          3. Право на отдых: община запрещала работать 140 дней в году, в т.ч. во время 52 воскресений, 30 церковных и государственных и 58 народных (храмовых и бытовых) праздничных дней в году.
          4. Поддержание платежеспособных сил каждой крестьянской семьи, право на помощь общины в кризисных ситуациях (пожар, падеж скота и др.), право на социальное призрение по инвалидности, малолетству и прочим обстоятельствам.
          5. Демократический централизм: главенство интересов всей общины над интересами отдельных крестьян, подчинение меньшинства большинству.
          6. Коллективность ответственности (за крестьянина перед государством отвечает община, перед общиной – семья) и круговая порука (один за всех, все за одного).
          7. Право женатых мужчин на участие в общественных делах (на сходках, в крестьянском суде, на выборных должностях).
          8. Соблюдение уравнительного принципа в получении прав, в исполнении обязанностей, сдерживание любой дифференциации между крестьянами, эгалитаризм как идеал.
          9. Регламентация всей жизни крестьян, право общины вмешиваться во внутрисемейные и личные дела крестьян, если они противоречат обычаям и традициям или нарушают интересы общины в целом, допущение индивидуальности при практической реализации принципов общинной жизни в строгих рамках традиции и обычаев.
          10. Традиционализм, ориентация на старину как на образец.
          Стоит отметить, что права отдельных крестьян в общине рассматривались как обязанности. Например, право трудиться, отдыхать, участвовать в общественных делах и т.д. являлось в действительности обязанностью трудиться, отдыхать. участвовать в общественных делах. Подобный взгляд на права до сих пор сохранился в обыденном сознании; Например. право участвовать в выборах нередко трактуется как долг и т.д.
          В указанных принципах общинной жизни институциализировались социальные, экономические, семейные отношения крестьян внутри общины. В своем совокупном действии эти принципы превратили общину в традиционную организацию, проникнутую духом коллективизма, кооперации и взаимопомощи, но без вмешательства рынка, города, правительства и других внешних сил способную лишь на простое воспроизводство своих материальных и духовных ценностей, на тиражирование исторически определенного – и исторически ограниченного – типа» человеческой личности.
          Что же это была за личность, каких граждан порождала семейно-общинная организация крестьянской жизни?
          Во-первых, таких, естественно, которые разделяли главные принципы этой организации, принимали сложившиеся отношения как данность, не требующую изменения. Во-вторых, таких, каких обыкновенно производит авторитарная семья. Если суммировать наблюдения современников и результаты исследований психологов, то модальная (то есть типичная, возникающая в определенной культуре в результате действия свойственной ей системы социализации и социального контроля) личность крестьянина обладала следующими чертами.
          Воспитанники семьи и общины умели жертвовать индивидуальными интересами во имя общих. Они испытывали потребность в сильной власти и руководстве; они допускали принуждение и регламентацию. Им в высшей степени были свойственны уравнительные тенденции при дележе как общественного пирога, так и общественных тягостей. Они не любили сколько-нибудь значительной дифференциации в чем бы то ни было. Ориентировались на традицию, старину, авторитеты – там искали образцы, идеалы, ответы на вопросы, негативно относились ко всякого рода нововведениям, не любили перемен, от которых ожидали только ухудшения положения. Вследствие этого инициативные, самостоятельные личности не были в деревне в почете. Крестьяне являлись коллективистами, любившими вместе, на сходке поспорить и единодушно принять решение, хотя оно всех не удовлетворяло. Им чужд был плюрализм мнений, они стремились к единомыслию и – уж во всяком случае – к единодействию. Русский крестьянин был, что называется, закомплексован страхом нарушить многочисленные запреты, правила, требования, он все время оглядывался на соседей, на общину, на церковь, боясь сбиться с правильного пути. А если уж решался сойти с проторенной дороги, то всем миром.
          Читатель резонно заметит, что были и другие крестьяне, отклонявшиеся от описанного стандарта. Да, были. Но, во-первых, относительно немного. Во-вторых, крестьяне с отклоняющимся поведением не уживал

Психология семьи (2 3 4 5 6 7 8)