Психология семьи 7

Психология семьи (2 3 4 5 6 7 8)

          Часть 7

          ись в деревне: они покидали ее либо «добровольно», либо по прямому принуждению. Община, по крайней мере с середины XVHI в., имела право высылать «порочных членов» в армию, в Сибирь и в прочие отдаленные места.
          Не нужно обладать особой проницательностью, чтобы понять: крестьянская семья с общиной воспитывали таких граждан, которые становились самой благодатной социальной базой для политического абсолютизма, авторитаризма в большом обществе со всеми вытекающими из этого экономическими и социальными последствиями. Недаром российские императоры, включая Николая II. всегда считали опорой самодержавия именно крестьянство с общиной.
          На связь между отношениями в крестьянской патриархальной семье и политической структурой российского государства указывали давно. «Иметь одного старшего в доме и слушаться его во всем – это одна из отличительных черт характера русского народа, – отмечал, например, в 1851 г. публицист А.Л. Леопольдов. – Мило смотреть на это маленькое патриархальное управление (в крестьянской семье. – Б.М.). Вот где зародыш безусловного повиновения русского народа властям, от бога поставленным».
          Не думаю, впрочем, что здесь есть основания говорить о специфически русской черте. Глубинная связь между патриархальной организацией семьи и государства – не национальная, а историческая особенность, она типична для всех аграрных обществ. Французский историк Ж.-Л. Фландрен пишет о «монархической модели» европейской семьи в прошлом и справедливо, как мне кажется, полагает, что не только абсолютизм государственной власти, но и христианство, как, впрочем, и другие монотеистские религии, находят питательную почву в патриархальности повседневной жизни. «Авторитет отца семейства и авторитет бога не только освящали друг друга: они узаконивали все другие авторитеты. Короли, сеньоры, патроны, священники – все выступали как отцы и как наместники бога». Еще при Людовике XIV (т.е. в конце XVII в.), пишет Фландрен, «назвать власть отцовской значило указать на ее законность и на долг абсолютного повиновения ей». Но, видимо, что-то уже и тогда менялось во французском обществе, и ко времени Людовика XVI, свергнутого революцией в конце XVIII в., образ отцовской власти и ее реальное значение стали совсем иными. Но так было далеко не везде. И сегодня в мире немало обществ, в которых патриархальная семья, монотеистская религия и авторитарные политические режимы поддерживают друг друга, сопротивляясь напору надвигающихся перемен.
          В России описанная система отношений (ее условно можно назвать вотчинной) просуществовала в основных чертах до петровских реформ, а сложилась она раньше, примерно тогда же, когда сложилась русская сельская община, а крестьянская семья стала авторитарной (в знаменитом «Домострое» – литературном произведении середины XVI в., содержащем свод правил поведения, русская семья предстает классически авторитарной).
          В дальнейшем, однако, примерно с середины XVII в. и особенно с начала XVII в русское крестьянство, с одной стороны, российское государство и дворянство, буржуазия, либеральная интеллигенция, олицетворявшие большое общество, с другой стороны, стали расходиться. Если крестьянская семья и община как бы законсервировалась или во всяком случае испытывали крайне незначительные изменения, то большое общество постепенно трансформировалось в соответствии с установившимися к тому времени европейскими культурными стандартами.
          Насколько можно судить по историческим источникам, в течение XVIII – начала XX в. ни крестьянская семья, ни община – эти цитадели крестьянской народной культуры – не претерпели кардинальных изменений, если не относить к таковым некоторое уменьшение средней численности семьи, природа которого не вполне ясна. Принципы их жизни, которые народники удачно называли устоями, хотя довольно сильно расшатались к 1905г., оставались, все же настолько прочными, что правительство, начавшее борьбу с общиной в 1906 г., за 10 лет так и не смогло ее разрушить, хотя и потеснило (за 1906-1916 гг. из общины вышло около 2,5 млн.. или 26%, дворохозяев). Авторитарная семья и передельная община все еще оставались для огромного большинства русского крестьянства эталонными социальными группами, на которые оно ориентировалось всю свою жизнь, как на маяки, мораль и принципы которых оно разделяло, следовало им и считало единственно правильными.
          Между тем российское общество с начала XVIII в. испытывало некоторую эволюцию в сторону от древних традиций, значительно ускорившуюся в результате реформ 1860-х годов. Эта эволюция, надо полагать, была бы более быстрой и успешной, если бы она не противоречила традиционной крестьянской культуре. В прочности устоев крестьянской семьи и общины, мне представляется, заключалась важная причина скромных успехов реформ XIX – начала XX в., проводившихся российским правительством сверху. Эти реформы не были подготовлены внизу, в первичных социальных группах – семье и общине – и противоречили традиционному укладу их жизни. С помощью реформ правительство пыталось внести в жизнь несвойственные русской народной крестьянской культуре отношения, и именно поэтому реформы не встречали поддержки у крестьянства, а это, напомним, 85% населения в 1914 г,
          Правовое государство, приоритет закона над своевольем человека, уважение к личности (в том числе к женщине и ребенку), право меньшинства на автономию, выборность властей всех уровней и их ответственность перед избирателями, частная собственность, товарный фетишизм, буржуазные отношения, индивидуальная ответственность, социальное и политическое равенство граждан, демократические свободы, представительные учреждения – все это имело мало аналогий в народной культуре и из-за этого плохо приживалось, а при реализации искажалось. Лишь в городах, в верхних стратах общества, которые успели трансформировать на западный образец межличностные отношения в своих первичных социальных группах, реформы имели частичный эффект.
          Следует принять во внимание, что развитие капитализма и реформы вольно или невольно создавали людей нового типа – не верноподданных, а свободных граждан, не инертных, а активных, не традиционных, а творческих, не догматичных, а рациональных, не доверчивых слуг бога и царя, а критически мыслящих личностей, не пассивных исполнителей, а предприимчивых деятелей. Крестьянская семья и община, как мы видели, производила людей совсем другого типа.
          В результате всего этого в начале XX в образовался разрыв между традиционной крестьянской культурой, ее носителями и европеизированной в той или иной мере культурой города, образованными слоями общества и господствующими верхами – всеми теми, кто олицетворял общество в то время. Этот разрыв неминуемо вел к конфликту двух культур.
          Таким образом, трагедия российского реформаторства состояла в том, во-первых, что реформы проводились сверху и прежде, чем широкие слои населения чувствовали в них необходимость. Во-вторых, радикальные, структурные реформы. как правило, шли вразрез с устоями народной жизни, устоями, веками утверждавшимися в крестьянской семье и сельской общине. А обычай – «деспот меж людей» – как известно, сильнее закона.
          Не новость, что реформаторы, как правило, проигрывают битву, если проводимые ими реформы вольно или невольно ведут к нарушению традиционных отношений в первичных группах, отношений, которые еще удовлетворяют широкие массы. Успешнее реформы сверху проходят тогда, когда затрагивают отношения в большом обществе, приводя их в соответствие с отношениями в первичных социальных группах, т.к. в этом случае широкие народные массы не противодействуют реформам.
          Давайте посмотрим с изложенной выше позиции на некоторые события новейшей истории СССР. Мне представляется, что три российские революции начала XX в. не понять, если не учесть конфликт между традиционной русской крестьянской культурой – культурой громадного большинства – и европеизированной культурой господствовавшего меньшинства. Противоречие между двумя культурами стало, конечно, не единственным, но, мне представляется, важным фактором революций. Политический, экономический и социальный строй, который установился после Гражданский войны, в принципе вполне устраивал крестьянство и рабочих, которые в массе своей еще не расстались с крестьянским мировоззрением. Ведь новый государственный режим в основных своих чертах воспроизводил в масштабе страны устройство русской сельской передельной общины, опирался на близкие и понятные ей принципы: демократический централизм, коллективизм, ограничение дифференциации, коллективную форму собственности и ее переделы, равенство прав и обязанностей, уравнительность, право на труд и на владение собственностью (именно не на собственность, а на владение ею), право на социальную помощь, право на отдых. В этом можно было видеть даже победу народной крестьянской культуры, своеобразный реванш за 200-летнее унижение, которое она испытывала со времен Петра I.
          Дальнейшие события являлись отчасти проявлением народной культуры, отчасти доведением некоторых ее принципов до логического конца или до абсурда, отчасти их искажением. Например, сама по себе коллективизация не противоречила устоям традиционной крестьянской культуры, в идеале стремившейся к полному равенству в распределении материальных благ. Не случайно колхоз вобрал в себя многие черты общины. Ненасильственное, эволюционное, постепенное превращение общины в кооперативы было реально и могло принести положительные результаты.
          Установление командно-бюрократической системы управления и личной диктатуры Сталина соответствовало крестьянским понятиям о власти, которая, по их представлениям. должна быть авторитарной. Партия, отражая взгляды широких народных масс (кстати говоря, при поддержке значительного большинства членов партии), вполне сознательно перешла в конце 20-х гг. к этому стилю управления, как тогда казалось, наиболее эффективному средству достижения поставленных целей. Сталин же просто ловко воспользовался ситуацией и объективной возможностью установить режим личной власти, кстати, также при поддержке большинства и лидеров и рядовых членов партии. Мне думается, что авторитарность межличностных отношений, привычная для крестьянской семьи. сыграла роль важной психологический предпосылки установления авторитарного режима в стране. Широкие слои населения этот режим не пугал, не вызывал протеста, он их устраивал, т.к. они с детства привыкли к авторитарным отношениям и просто не знали иных.
          Использование коллектива в качестве средства обезличивания и нивелирования людей, культ коллективного, а не индивидуального успеха, обобществление частной жизни (трудовые коллективы несли ответственность за моральный облик своих членов перед компетентными органами и решали их семейные проблемы; наше здоровье, наши способности объявлялись общественным достоянием), огосударствление общества (каждый человек формально или неформально являлся наемным работником у государства, государственным служащим, был приписан к месту жительства, нередко к работе, не мог свободно изменить ни то, ни другое), отчуждение от собственности и власти при внешнем демократизме – все это было свойственно отношениям общинного типа, но в новых условиях получило дальнейшее, нередко утрированное, уродливое развитие.
          Массовые репрессии были доведением до абсурда стремления к единомыслию, неуважения личности и мнения меньшинства, культивировавшихся в семье и общине. Эксплуатация государством и городом деревни – это уже искажение народных представлений о справедливости. Но нельзя забывать, что именно авторитарный режим сделал подобную эксплуатацию возможной.
          Таким образом, можно согласиться с теми, кто считает, что развитие страны в 1920 –1940 гг. являлось, так сказать, объективно закономерным. Были ли альтернативы этому? Были, но они не опирались на прочную традицию, не имели широкой поддержки ни в рядах партии, ни в массе народа, и вероятность их реализации поэтому была невелика.
          Теперь посмотрим с изложенной выше позиции на современную ситуацию, на перестройку. Если мы признаем тесную связь между отношениями в семье и обществе, то для нас очень важно знать, изменились ли отношения в семье и взаимоотношения семьи и человека с обществом и, если да, то в чем именно. Осмелюсь предположить, что отношения в семье изменились довольно существенно (хотя степень изменений в отдельных регионах, в разных слоях общества, в городе и деревне была неодинакова), а отношения в системе человек – большое общество (государство) изменились в меньшей степени. Забегая вперед, скажу, что это противоречие является, как мне кажется, мощным стимулом демократизации.
          По мнению современных исследователей, уже в 1960-1970-е гг. в городах и сельской местности преобладающей стала эгалитарная семья, в которой супруги равноправны. Если полагаться на социологические обследования 1976-1977 гг., проведенные в Москве, Пензе и Егорьевске (большом, среднем и малом городе), доля эгалитарных семей составляла соответственно 65%, 53% и 50%, доля патриархальных – 5%, 10%, 11% и доля семей переходного типа – 30%, 37%, 41%. Эти данные, по-видимому, неточно отражают соотношение эгалитарных, патриархальных и переходных семей в целом по СССР, т.к. они не учитывают сельскую местность, а также среднеазиатские и закавказские республики (в них сосредоточено 22% населения СССР в 1987 г.), где распространенность патриархальных семей еще весьма значительна. Например, согласно данным социологического обследования, проведенного в 1974 г. в Узбекистане, 44% сельских и 33% городских семей были строго патриархальными.
          И все же, вероятно, не будет натяжкой считать, что в настоящее время количественно преобладают эгалитарные и переходные семьи и что происходит интенсивная демократизация патриархальных супружеских отношений. Очевидно, что произошло это не сразу, а медленно и постепенно. Так, согласно данным социологических исследований, проведенных в 1960-е гг., среди рабочих Ленинграда доля четко патриархальных семей составляла 12%, нечетко или частично патриархальных – 10%, а всего в 43% семей главой признавался мужчина, в Рязанской области большинство семей были патриархальными. Просматривается и другая закономерность: в молодых семьях, где супругам менее 40 лет, между ними преобладают эгалитарные отношения, в семьях; где супруги постарше,– переходные отношения, в семьях с еще большим стажем – патриархальные.
          Установление равенства в отношениях между супругами оказало и продолжает оказывать исключительно важное влияние и на отношения между родителями и детьми. По закону сообщающихся сосудов эмансипация женщины влечет за собой эмансипацию ребенка. Поэтому в эгалитарных семьях отношения между родителями и детьми чаще, хотя и не всегда, строятся на основе партнерства, признания за ребенком не только обязанностей, но и права на автономию, свободу и инициативу. В патриархальных же (или матриархальных) семьях отношения между родителями и детьми, как правило, авторитарные.
          Поскольку демократизация супружеских отношений предшествует и стимулирует демократизацию отношений между родителями и детьми, последние к настоящему времени также демократизировались, но в меньшей степени, чем от ношения между супругами. Если полагаться на обследование, проведенное сектором социологии семьи ИСИ АН СССР в 1980-е гг. в Москве, Вильнюсе и Баку, примерно в 30% семей восьмиклассников родители придерживаются преимущественно авторитарных методов воспитания, практикуя приказания, требование, запрещение без особых разъяснений, физическое наказание. Конечно, это не примитивный грубый авторитаризм, свойственный патриархальным крестьянским семьям конца XIX – начала XX в. Это просвещенный авторитаризм. Но как просвещенный абсолютизм не изменяет самодержавного характера власти, так и просвещенный авторитаризм межличностных отношений в семье не изменяет авторитарного существа этих отношений.
          Как видим, семей, в которых практикуются авторитарные методы воспитания и, следовательно, авторитарные отношения между родителями и детьми, больше, чем патриархальных семей (30% против 5–11%), что естественно, поскольку в части эгалитарных семей сохранились традиционные отношения между поколениями. Следует также принять во внимание, что не во всех оставшихся 70% семей преобладают чисто демократические отношения между родителями и детьми, так как существуют семьи смешанного типа, где сочетаются авторитарные и демократические методы воспитания. За примерную долю таких семей можно принять долю семей переходного типа – это около 35% всех семей, где не наблюдается еще полного равенства в отношениях между супругами:
          представляется логичным предположение, что если между супругами отношения не вполне равноправны и демократичны, то они не вполне демократичны также между родителями и детьми.
          Следовательно, семьи с чисто демократическими отношениями между старшими и младшими поколениями пока не преобладают, их доля не превышает, по-видимому, 35% (100% – 30% – 35%). Причем, в эти 35% входят и такие семьи (которых становится все больше), где ребенок вырастает деспотом семьи или доминирует тепличный стиль воспитания, где дети ведут автономную от родителей жизнь или где в семье нет никакой определенной системы воспитания.
          Приведенные результаты, полученные в ходе социологических исследований, вряд ли можно распространить на все регионы, на сельскую местность, на все семьи. В столицах, крупных городах, в Европейской части СССР демократизация внутрисемейных отношений зашла дальше, чем в городах малых, в сельских местностях. Например, на Урале, по данным социологов, физическое наказание восьмиклассников предпочитали 15,1% опрошенных родителей, в то время как в Москве, Вильнюсе и Баку – 3,7%. По отношению к младшим школьникам и дошкольникам авторитарные методы используются значительно чаще, но насколько чаще, сказать затруднительно. Согласно данным опроса 100 родителей детей одного ленинградского детского сада (проведенного по моей просьбе) – физическое наказание практикуется более чем в 50% семей. По-видимому, 30% – это минимум миниморум авторитарных семей, соответствующий положению в крупных городах Европейской части СССР. В целом по стране доля семей с чисто авторитарными отношениями между родителями и детьми, по-видимому, больше 30%, но все же вряд ли превосходит 50% общего числа семей, т.к. в сельской местности проживало в 1987 г. всего 34% населения, а в среднеазиатских и закавказских республиках 22% общего населения СССР.
          По мнению педагогов, серьезные сдвиги в отношениях родителей и детей стали происходить в 1960-х гг., более быстрыми темпами идут в последние 10-15 лет, особенно в семьях интеллигенции. С младенчества в ребенке начинают признавать личность, отношения в семье демократизируются, дети имеют и обязанности и права, имеют голос, с которым родители считаются. Родители превращаются в товарищей, старших друзей своих детей. Многие родители сознательно отказались от физических наказаний, чтобы не развить в детях комплекса неполноценности, чувства страха. Ценность детей в глазах родителей повысилась чрезвычайно, они больше отдают им свободного времени. Можно, по-видимому, сказать, что стена между родителями и детьми рушится, их вводят в круг взрослых разговоров и интересов. Похоже, что родителям перестала нравиться инкубаторская похожесть детей, и они стараются развивать в них индивидуальность, самостоятельность, инициативу. Эти благоприятные сдвиги – следствие изменения взглядов у родителей под влиянием образования, пропаганды, личного опыта – с одной стороны, и требований детей – с другой (ведь дети тоже изменились и весьма существенно!).
          К сожалению, влияние этих благотворных сдвигов в межличностных отношениях в семье на детей в значительной мере парализуются дошкольными и школьными учреждениями, что совершенно естественно. Эти учреждения являются государственными организациями с четким социальным заказом, они не автономны от большого общества в той степени, как семья. Вследствие этого они отражают общее состояние общества и будут перестраиваться настолько и в таком темпе, насколько и в каком темпе будет демократизироваться общество в целом.
          Нельзя не сказать, что приведенная выше статистика о характере межличностных отношений в семьях является немногочисленной, отрывочной, данные отдельных исследований плохо сопоставимы между собой, т.к. собирались социологами по разным программам. Эти данные следует рассматривать как сугубо ориентировочные, хотя они, по моему мнению, правильно отражают направление сдвигов во внутрисемейных отношениях,
          Вывод о преобладании демократического и смешанного типа отношений между родителями и детьми в настоящее время относится к тем семьям, которые имеют детей школьного и дошкольного возраста, следовательно, супруги этих семей, как правило, не старше 40-45 лет. Можно предположить поэтому, что люди младше 40-45 лет усвоили иди усваивают в детстве преимущественно демократические отношения. Что же можно сказать о тех, кому за 40-45, в каких семьях они выросли, к каким отношениям они привыкли в детстве и каких детей они воспитали? Социологических обследований тогда не производилось, и мои суждения основываются на опыте моих друзей и знакомых и художественной литературе.

          Мне представляется, что тем, кому за 40-45, в большинстве случаев воспитывались в обстановке просвещенного авторитаризма, т.е. принуждения, строгой регламентации и опеки. Терапия физическим наказанием ослабла, но тем не менее еще занимала видное место в арсенале средств воздействия, физическое наказание сочеталось с более гуманными методами – с внушением, убеждением, запугиванием, психологической обработкой. Как мне кажется, в большинстве случаев усилия родителей, как всегда – из лучших побуждений, направлялись, скорее, на приручение детей, на формирование у них способности приспосабливаться, считаться с обстоятельствами, не выделяться, быть лояльными, скромными, как все, нежели на воспитание инициативы, самостоятельности мышления, чувства собственного достоинства, оригинальности. на умение совершать нестандартные поступки.
          Эта линия на выхолащивание из ребенка всего самобытного, неординарного, на введение его поведения в жесткие, унифицированные для всех рамки еще более четко проводилась в яслях, детских садах и школах. В дошкольных учреждениях осуществлять демократический стиль воспитания было невозможно, т.к. этот стиль требует массы средств, времени и терпения – а это, как всегда, у нас в большом дефиците. Педагоги вынужденно практиковали строгость, наказание, безусловное подчинение, жесткий контроль. Дети формировались соответствующим образом.
          Школьный педагогический коллектив завершал дело, начатое в семьях и дошкольных учреждениях, – превратить веселого своенравного жеребенка в молодого старательного мерина. С помощью разнообразных средств воздействия детей доводили до нужной кондиции. В результате, как и в стародавние времена, они становились конформистами, на этот раз, правда, образованными. Такую школу в детстве прошло мое поколение, рожденное в 1940-е гг., и, думаю, более старшие поколения также. Будучи таким способом подготовленными к жизни, представителям этих поколений в массе своей было легче перенести период застоя, так как к командно-бюрократическим методам управления и соответствующим им межличностным отношениям они привыкли с детства. По последним данным, на 1987 г. лиц в возрасте от 40 лет и старше насчитывается 100,5 млн. чел., или 35,7% от всего населения СССР и 51% от населения страны в возрасте старше 18 лет. Естественно, старшие поколения занимают командные позиции в государстве и обществе и пока вершат судьбами страны.
          Было бы неверно отождествлять всех тех, кому за 40-45, с традиционалистами, а всех тех, кому менее 40, с прогрессистами. Лидеру перестройки 58. Однако старшие поколения в принципе менее склонны к крутым общественным реформам, чем молодые, во-вторых, их жизненный опыт и воспитание сделали их осторожными, боящимися перемен, которые всегда связаны с риском. Поэтому среди них лиц, настроенных на status quo, больше, чем среди молодых людей. Отсюда ясно: смогут те, кому за 40–45, перестроиться, реформы пойдут быстрее и успешнее. Не смогут – медленнее и с большими трудностями. Но ход перестройки в принципе необратим. Новые, демократически воспитанные поколения, не обремененные к тому же комплексами вины и неполноценности, в конце концов не только займут командные высоты, но и составят большинство населения страны. И тогда перестройка безусловно победит. Казалось бы, что такое крошечная семья перед лицом Левиафана – государства. Но семей – десятки миллионов. Их внутренняя жизнь не может не отражаться, в конечном счете, на жизни страны. Перемены, наблюдаемые в настоящее время в межличностных отношениях в первичных социальных группах, прежде всего в семье, между женщиной и мужчиной и между родителями и детьми, – мощный движитель структурных реформ. Поколения, воспитанные в демократических нормах и правилах поведения, обладающие чувством собственного достоинства и самоценности, придут в противоречие с авторитарными отношениями в обществе, с командно-бюрократическими методами управления, если они сохраняются в большом обществе, и так или иначе приведут в соответствие характер отношений в семье и других первичных группах с характером отношений в государстве и обществе. Ибо немыслимое обобществление и огосударствление человеческих отношений противоестественны для личности, воспитанной в демократической семье.
          После всего сказанного читателю ясно, какой у меня ответ на вопрос, вынесенный в заголовок статьи. Оглядываться назад, в прошлое, не только полезно, а просто необходимо. Старая крестьянская патриархальная семья, которую некоторые призывают возродить, была источником деспотизма в
          России на всех уровнях – от семейного до государственного. Если мы хотим жить в правовом демократическом государстве, нам нужно не пытаться реставрировать большую патриархальную семью, а всеми силами развивать новую малую демократическую семью. Было бы непростительной лысенковщиной надеяться изменить общество, пока остается неизменным характер отношений в семье, носительнице социального наследования. Осмысленный протест женщин против мужчин, детей против родителей, их борьба за большую самостоятельность, свободу, инициативу, наблюдаемые в настоящее время, мне представляются верным признаком грядущих перемен в обществе. Общество не может быть свободным, если одни его члены доминируют и угнетают других, независимо от того. кто угнетается – женщины, дети или старики. Демократизация семьи готовит демократизацию общества.

          В. Дружинин
          СЕМЬЯ В СОВЕТСКОЙ И ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ И ЕЕ СООТНОШЕНИЕ С ПРАВОСЛАВНОЙ МОДЕЛЬЮ СЕМЬИ (Дружинин. Психология семьи. М. 1996)
          Дадим определение: типичную советскую семью можно рассматривать как вариант модели аномальной языческой семьи с рудиментами православной модели. В такой семье мужчина и женщина борются за доминирование. Победа достается более сильному – не столько физически, сколько психически. Существуют противостояние поколений, подавление детей и борьба детей с властью родителей. Аномальность этой семьи в том, что мужчина не несет ответственности за семью в целом (определение аномальной семьи по М. Мид). «Равенство» мужчины и женщины рассматривается как достижение социализма. Первоначальным идеалом женщины при социализме были рекордсменка, рабфаковка, ударница, боец Красной Армии: Гризодубова и Раскова, сестры Виноградовы, Роднина и Терешкова и пр. и пр. И.В. Сталин вспомнил о женщине-матери в связи со страшной убылью населения после Великой Отечественной войны: были введены звание «Мать-героиня», ордена и медали за воспитание родных и приемных детей. Фактически эти награды давались не за воспитание, а за рождение детей – за вклад в прирост населения. О каком воспитании или же проще– создании минимальных условий для здоровья ребенка в бедных многодетных семьях – могла идти речь?
          Пролетаризация, точнее, люмпенизация народа, привела к тому, что сместились отношения в семье: ответственность за семью в целом при социализме несет женщина.
          Еще в начале века этнографы отмечали, что авторитет женщины в семье рабочего выше, чем в крестьянской семье.
          Что касается определения лидерства в семье, то существует три варианта: 1) наличие явного фактического главы семьи, 2) наличие формального главы при фактическом равноправии родителей, 3) семьи с неопределенным понятием главы. Семьи второго типа чаще встречаются в городах, семьи первого типа – в сельской местности. Сегодня в России преобладает малая семья: «родители-дети». Из-за жилищных проблем, трудностей в воспитании детей, а также по ряду иных (чаще – психологических) причин женатые дети остаются с родителями. Причем с родителями остается замужняя дочь. Причину этого видят в более безболезненном разрешении разногласий между двумя хозяйками: матерью и дочерью, чем между свекровью и снохой.
          Психологическая близость к сыну мотивирует ревность у свекрови по отношению к снохе, дочь же с самого начала воспитывается как «вторая мама». Пожилые родители также чаще проживают с замужней дочерью, чем с женатым сыном.
          Единственный вариант приобретения устойчивости советской семьей – установление связи доминирования и ответственности: если ответственна за дела семьи мать, ей должна принадлежать власть.
          Многочисленные исследования подтверждают мысль, что удовлетворенность браком определяется в основном наличием лидера в семье, что должно дополняться (но не заменяться!) партнерскими отношениями в решении проблем семьи, совместным проведением досуга. При этом для женщин важнее досуг во внесемейной сфере, а для мужчины – в семье, включая занятия с детьми. И вместе с тем воспитание детей является самостоятельной ценностью, не зависящей от «стабильности» семьи, под которой подразумевается риск развода.
          Поскольку при социализме проблемы семьи – это в первую очередь проблемы, решаемые матерью, а не отцом, постольку большинство исследований в советской психологии, посвященных семье, отражают особенности отношений матери и ребенка. Причины трудностей социализации ребенка видят в искажении структуры семьи (неполная семья), в аномальных стилях воспитания, которые применяет мать. Между тем, на мой взгляд, основное решение проблемы – возвращение отцу его роли, характеризующей нормальную семью.
          Большинство вдумчивых психологов и психотерапевтов осознает эту ситуацию. Например, А, И. Захаров считает, что главной причиной детских неврозов является извращенная ролевая структура семьи: мать в такой семье излишне «мужественна», недостаточно отзывчива и эмпатична, но требовательна и категорична. Если отец мягок, раним и не способен управлять ситуацией, ребенок становится для матери «козлом отпущения». Отцовская роль имеет сложное содержание. М. Уэст и М. Коннер определяют ее следующими параметрами:
          1) количество жен и детей, которые имеет и за которые отвечает отец;
          2) степень его власти над ними;.
          3) количество времени, которое он проводит в непосредственной близости с женой (женами) и детьми в разном возрасте, и качество этих контактов;
          4) в какой мере он непосредственно ухаживает за детьми;
          5) в какой мере он ответственен за непосредственное и опосредованное обучение детей навыкам и ценностям;
          6) степень его участия в ритуальных событиях, связанных с детьми;
          7) сколько он трудится для жизнеобеспечения семьи и общины;
          8) сколько ему нужно приложить усилий для защиты или увеличения ресурсов семьи или общины.
          Если в так называемой патриархальной (нормативной христианской) семье отец одновременно является кормильцем, носителем власти, а также наставником и примером для подражания, то в «развитых» обществах (к которым в равной степени относят и США и ССОР!?) наблюдается разрушение структуры семьи, частое отсутствие детей в семье, бедность отцовских контактов с детьми, неумелость отцов, неспособность к уходу за младенцами и незаинтересованность в воспитании детей.
          Еще раз вспомним о том, что православные богословы подчеркивали значение трех основных отношений в семье:
          отношения власти, отношения ответственности (в том числе за воспитание детей) и отношения любви. Ей в православии уделялось особое значение как компенсатору напряженного отношения «доминирования-подчинения». Муж признается в православии единственным главой семьи: «Господство мужа над женой естественно. Муж старше жены по сотворению. Он является как нечто основное, а жена как нечто последующее. Он творится самостоятельно, а жена, как младенец от матери, уже родится от него, получает свою жизнь из ребра его. В этом смысле она называется в слове Божием «останком духа мужа» (Быт.: 5,24). Притом не муж создан для нее, а она сотворена из потребности его,– чтобы быть ему в сообществе с подобным. В душевных силах и способностях муж тверд, самостоятелен. На этот раз он отличается рассудительностью и, между прочим, рассматривает предмет в целом. Жена же обладает более памятью и воображением, но и глубоким взглядом на предметы, особенным чутьем к частностям в деталях (отсюда понимание его тонких приличий); в ее суждениях более чувства, чем мысли, в действиях – более подражательного, чем самостоятельного.
          В отношении долга и семейства муж «голова и руки», а жена только «грудь и сердце» – словом, жена по всему своему виду уступает мужу. Жена совершенно равна мужу по общечеловеческим правам, или по природе, подобно тому, как Отец и Сын в божеской природе лица равносильные, равно-частные. Равна жена мужу более по духовным и христианским правам... Но за всем тем равенство ее с мужем во Главе Христа не уничтожает ее подчинения мужу, как и подчинение не уменьшает равенства в Господе... [первоисток марксистско-ленинской диалектики в христианском богословии, не правда ли? – авт.]. Но лишь только жена будет искать и действительно достигнет первенства над мужем, тотчас внесет беспорядок и в собственную жизнь и во весь дом. Но скажут: «Муж может быть слаб характером или поведением своим, не лучше ли ему быть под управлением своей жены? По своему необразованию, а то и по недостатку способностей от природы, он совсем не заслуживает, чтобы ученая и способная жена повиновалась ему. Напрасно. И слабый муж (кроме нравственной слабости) будет тверже самой крепкой по характеру жены».
          Нравственная слабость поразила советского мужчину. Автор начала XX века оказался пророком в своем отечестве. Предсказания сбылись в деталях: чем более различия в образовательном уровне жены и мужа (особенно при преимуществе жены), тем больше шансов, что брак завершится разводом. Одна лишь разница между предсказанием протоиерея Евгения Попова и историей: доминантную роль русской –женщине навязали советская власть и коммунистическая идеология, лишив отца основных отцовских функций.
          Православие считало ответственными за воспитание детей в равной степени мать и отца. «Воспитание входило в состав собственных благочестивых занятий отца и матери. Преимущественно же обязанность эту брали на себя матери семейств, так как природа вложила в их сердце более нежности к детя
ям, и внешние занятия не отвлекают их от обязанностей семейных, и, следовательно, в их руках более средств к благоуспешному воспитанию. Отцы церкви тоже поставляли отцам семейства в обязанности говорить и делать только то, через что мог бы назидаться в благочестии весь дом их, а матерям, – охраняя дом, преимущественно смотреть, как семейство делает то, что принадлежит небу. Мать, носившая в своем сердце христианскую жизнь, была истинной образовательницей детей в христианском значении этого слова».
          Мать, с точки зрения православной этики, является транслятором, передатчиком воспитательной воли отца, главным посредником между отцом (воплощающим волю небесную) и детьми.
          В современной российской семье женщина хочет (и вынуждена силой обстоятельств) править безраздельно и полностью. Мужчина не в состоянии обеспечить семью, нести за нее ответственность, и, соответственно, быть образцом для подражания.
          Между тем, российские дети ожидают от отца выполнения его традиционной функции. По данным эмпирических исследований, большинство мальчиков и половина девочек обращают внимание на профессиональные успехи отца, заработки, обеспечение семьи. Между тем у матери эти сферы деятельности не выделяет никто у детей – семью должен обеспечивать отец. Из-за того что матери требуют от отцов помощи в ведении домашнего хозяйства (вплоть до скандалов на глазах детей) дети утверждают, что отцы мало внимания уделяют домашнему хозяйству. Занятие домашним хозяйством – это главное дело матери, по мнению детей.
          И, вместе с тем, мальчики проявляют большую привязанность к матери, очень боятся ее холодности, невнимания, отчуждения от матери. Мальчики предъявляют больше требования к матери (не терпят ее негативных привычек), а девочки – к отцу. у них формируется идеальный образ отца.
          Характерно, что эмоциональная связь с матерью у детей сильнее, они лучше знают ее личные особенности; высказываний-характеристик о матери больше, чем об отце, она воспринимается более значимым членом семьи.
          Таким образом, реальная модель современной российской семьи как бы противоположна протестантской модели: ответственность за семью несет мать, она же доминирует в семье, и она же более близка с детьми эмоционально. Мужчина «выброшен» за пределы семейных отношений, не оправдывает ожиданий жены и детей. Для него остается единственный путь реализации себя как мужа и отца: бороться за мужские права и «эмансипацию», как боролись и борются за равные с мужчиной права феминистки. Только поле борьбы – не деловой мир, а семья. Отсюда – появление обществ мужчин-одиночек (воспитывающих детей без жены) и т.п.
          Между тем реальное решение вопроса иное: нужно создать социальные условия для проявления мужской деятельности вне семьи, чтобы он мог нести юридическую ответственность за семью, представлял вовне и защищал ее интересы, мог бы обеспечить ее экономическое благосостояние и социальное продвижение членов семьи.
          Лишь отец способен сформировать у ребенка способности к инициативе и противостоянию групповому явлению. Чем больше ребенок привязан к матери (по сравнению с отцом), тем менее он активно может противостоять агрессии окружающих. Чем меньше ребенок привязан к отцу, тем ниже самооценка ребенка, тем меньше он придает значение духовным и социальным ценностям, по сравнению с материальными и индивидуалистическими.
          Однако, по мнению моего аспиранта И. А. Савченко (основанном на данных эмпирического исследования), отцы сегодня имеют неплохой шанс изменить ситуацию в свою пользу. Во-первых, большинство подростков опрошенных семей утверждают (свыше 90%), что отец зарабатывает больше, чем мать, хотя мать доминирует в семье и домашнем хозяйстве. Декларируя, что в семье «главой» является отец, они указывают, что реально в семье распоряжается мать. У отца нет реальной власти. Он уважаем детьми, хотя с ним они имеют меньший эмоциональный контакт: большинство детей утверждают, что мама их любит больше, чем папа, и при конфликтах в семье дети принимают сторону матери. Во-вторых, папы чаще играют с детьми, участвуют в семейных развлечениях, учат их постоять за себя, заступаются за детей.
          Таким образом, с преодолением наследия коммунизма модель семьи в постсоветской России имеет шанс принять такой вид: доминирует мать, следующий идет – отец, дети – подчинены. Отвечает за семью (благополучие, социальную защиту) отец. Дети эмоционально ближе к матери, чем к отцу.
          Противоречие отношений доминирования и ответственности будет являться главным источником конфликтов в семье.

          С.И. Голод
          МОНОГАМНАЯ СЕМЬЯ: КРИЗИС ИЛИ ЭВОЛЮЦИЯ? (Социально-политич. журнал. 1995. №6)
          Не могут не вызвать удивление панические разговоры не только филистеров, но и отечественных демографов и социологов по поводу кризиса семьи. Чем же подпитывается такой пессимизм? Как правило, на протяжении последнего столетия ссылаются на одни и те же факторы: увеличивается число одиноких мужчин и женщин, растет количество разводов, снижается уровень рождаемости, становится больше «неполных» семей, интенсифицируются внебрачные связи и т.д. Рассмотрим две из обозначенных эмпирических закономерностей – разводы и рождаемость.

          Кривая разводов на протяжении текущего века непрерывно росла. Так, в 1913 г. на 95 млн. православного населения Синодом было зарегистрировано около 4 тыс. разводов, к 1990 г. население страны выросло примерно в 3 раза, а количество расторгаемых браков более чем в 240 раз.
          Значение разводов оценивается специалистами неоднозначно. Нередко развод интерпретируют как угрозу семье, подчеркивая исключительно негативные последствия прежде всего для детей. Со второй половины XX в. расторжение брака стало восприниматься как неотъемлемый компонент современной семейной системы. Осознание того факта, что развод является не причиной, а симптомом кризиса брака, приводит к переносу акцента в исследованиях на неформальную стабильность семьи. С этим же связана тенденция к переоценке разводов, признание за ними и позитивных моментов – средства прекращения конфликтов или урегулирования новой семейной ситуации.
          Как бы ни оценивался развод с позиции нравственности – зло или добро – постановка задачи его предотвращения бесперспективна. Надо признать сомнительными попытки объяснить рост кривой разводов каким-либо частным фактором. Да и мотивы самих разводящихся, и последующая саморефлексия бывших супругов не могут пролить свет на истинную подоплеку прекращения брака. Одна часть женщин описывает послеразводную ситуацию в теплой тональности (расцвела, поправилось здоровье, появилась уверенность в себе, похорошела и прибавила в весе и т. д.), другая – оперирует исключительно холодными тонами (развестись хотела, но освобождения не ощущаю; после развода – одиночество, неполноценность; это похоже на похороны настоящего друга и т. п.).
          Рост числа разводов, по моему убеждению, не в последнюю очередь предопределен переходом от «сватовства» как способа заключения брака к индивидуальной избирательности, или в более широком плане – к принципиально иному типу семейных отношений. Свобода выбора партнера имплицитно подразумевает и свободу расторжения супружества, если оно складывается неудачно.
          Другая актуальная проблема семьи – проблема рождаемости. Отрицать резкое снижение рождаемости было бы абсурдом. Так, в Ленинграде в 1990 г. среди всех родившихся 62% составляли первенцы молодых матерей. Доля рождений вторых и последующих детей уменьшилась. И это тревожит. Первый ребенок практически появляется спонтанно, его рождение в большинстве случаев не планируется. По сравнению с предыдущими годами, как следует из того же источника, увеличилось число рождений у женщин моложе 20 лет на 2% и у несовершеннолетних на 11%, т.е. рост числа рождений происходит лишь в тех когортах, где сексуальность напрямую не связана с прокреацией (см.: Основные показатели демографических процессов в Ленинграде и Ленинградской области. Стат. сборник. СПб., 1991).
          Факт снижения деторождения, таким образом, несомненен. Чем же это объяснить? Подавляющее большинство исследователей связывают падение рождаемости с резким ухудшением социально-экономической ситуации в стране. И в этом есть доля истины. Ибо и в тех странах, где социально-экономическое положение несравненно лучше, малодетные семьи составляют большинство (к примеру, в ФРГ или Франции). Отсюда, настаиваю я, все перечисленные процессы, в том числе разводимость и прокреация, по преимуществу обусловлены историческим типом семьи.
          Еще в начале 80-х годов мною была высказана гипотеза о наличии трех идеальных исторических типов моногамии (см.: Голод С.И. Стабильность семьи: социологический и демографический аспекты. Я, 1984). Эта идея не осталась незамеченной. Одни специалисты (Антонов А.И., Борисов В.А.) предали ее анафеме; другие (Арутюнян М.Ю., Заикина Г.А., Малярова Н.В.) – разглядели в ней определенный эвристический принцип. Минуло почти десятилетие, и ныне немногочисленные демографы и социологи стали разрабатывать концепцию многообразия семейных типов. «Исторический тип семьи – как старый, так и новый, – задает лишь общие границы, внутри которых могут реализоваться соответствующие этому типу модели семьи... Это разнообразие имеет двоякое основание. С одной стороны, оно связано с продолжающимся переходом к современному типу семьи, с другой – с постпереходным плюрализмом ее форм» (А.Г. Вишневский. М., 1992.). Не все из сказанного представляется бесспорным. Главное – признание множественности идеальных типов семьи и фактического разнообразия их форм.
          * * *
          Анализ семьи, как любой системы, имеет два вектора: один направлен на раскрытие внутреннего механизма ее функционирования и взаимодействия элементов; другой – в окружающий семью мир, взаимодействие с которым составляет ее внешнее функционирование. Если соотношению семьи и общества в отечественной научной литературе уделялось много внимания, то изучение имманентных закономерностей оставалось в тени. Перенос исследовательского фокуса на собственные закономерности поставил задачу нетрадиционного определения понятия «семья».
          Семья – это совокупность индивидов, состоящих по меньшей мере в одном из трех видов отношений: кровного родства (брат – брат, брат – сестра и т.п.), порождения (родители – дети), свойства (муж – жена). Характер названных отношений (грубо говоря, авторитарный-эгалитарный) может, по моему убеждению, служить критерием, определяющим этап развития моногамии. Следуя этой логике, можно сконструировать три идеальные исторические типа семьи: патриархальный (или традиционный), детоцентристский (или современный) и супружеский (или постсовременный).
          Наиболее архаичный тип – патриархальный. Он опирается на зависимостьжены от мужа и детей от родителей.
          Этот тип возник в результате ниспровержения материнского права. Одной из иллюстраций перехода от материнского к отцовскому счету родства может послужить обычай «кувада» (от франц. cuvade – высиживание яиц), обнаруженный у примитивных племен Африки. После разрешения от бремени женщина сразу же приступает к повседневной деятельности, мужчину же укладывают в постель. Он имитирует схватки и послеродовую слабость, за ним тщательно ухаживают. Отец таким образом демонстрирует свою решающую роль в воспроизводстве потомства.
          Главенство мужа, в частности, проявляется в том, что в его руках сосредоточены экономические ресурсы и принятие основных решений. В соответствии с этим и произошло жесткое закрепление внутрисемейных ролей. Было бы большим упрощением полагать, что изживание экономических и нравственных приоритетов главы семейства и сопутствующих обычаев происходит с легкостью. Напротив, имеется немало свидетельств, указывающих на сложность и противоречивость этого процесса. Мы сталкиваемся с практическим многообразием традиционных форм. Согласно М.Г. Панкратовой, в марийской семье, например, глава семьи (указали 4/5 опрошенных в 70-е годы) – мужчина. Сохраняется семейный этикет. Жена и мать мужа стараются подчеркнуть престиж мужчины – главы семьи. Жена уважительно отзывается о муже (по меньшей мере, при гостях и посторонних), оказывает особое внимание свекру и свекрови. В домашнем быту более 90% семей сохраняют унаследованное разделение работ по полу. Стойкое и искреннее почитание традиций обнаруживается в Грузии.
          Эстонские социологи сравнили ответы студентов коренной национальности из Тартуского и Тбилисского университетов относительно их семейных ориентации. Молодых людей спросили: возможны ли добрачные сексуальные отношения для мужчин и для женщин? Студенты из Тбилиси ответили – только для мужчин, большинство студентов из Тарту не увидели в этом отношении разницы между мужчинами и женщинами. Каждый третий эстонский студент расценил расторжение брака как естественное явление. В Тбилиси такое суждение высказали лишь 2% респондентов. Треть грузин ответили, что они о возможности развода никогда не задумывались. И, наконец, следующий вопрос: если между супругами возник конфликт, то как он должен разрешаться? С точки зрения грузинских студентов, последнее слово за мужчиной. По мнению молодых людей из Тартуского университета, супругам следует обсудить причины возникшего конфликта и только затем принимать по возможности согласованное решение. Вывод прозрачен: молодежь Тбилиси по преимуществу ориентирована на патриархальные ценности.
          Еще рельефнее проступают следы классической формы традиционной семьи в среднеазиатском регионе. У коренного населения наряду с уже описанными обычаями обнаруживаются и более древние. Скажем, до сих пор в ходу (в основном, правда, в сельской местности) обряд публичной демонстрации простыни после первой брачной ночи.
          В России патриархальные принципы, хотя и не в столь откровенной форме, также живучи. Напомню две патрилинейные традиции: невестка меняет свою родовую фамилию на фамилию мужа; при названии новорожденного используется реестр семейных имен.
          Другая центральная ось семьи: отношения родители – дети. В традиционной семье на протяжении многих лет господствовала абсолютная родительская власть и авторитарная система воспитания.
          В отношениях порождения, нет сомнения, осталось меньше ритуалов, чем в супружеских отношениях. И, тем не менее, один из обычаев довольно устойчив – «сватовство». У народов, исповедующих ислам, в большинстве случаев брачные договоры до сих пор заключаются между родителями; молодые люди становятся действующими лицами только после этого. Согласно мусульманским нормам, воля родителей – закон для детей, даже если она направлена против их интересов. Остается только удивляться наивности местных демографов и этнографов, которые, прикрываясь сомнительным идеалом стабильности семьи, склонны защищать все без исключения патриархальные предписания. Вот типичный пассаж: «...направляя острие идейно-воспитательной работы против купли-продажи невесты (калым), нельзя игнорировать связь этого обычая с элементами традиции уважительно подчиненного отношения детей к старшим и особенно к своим родителям, с установками своеобразного укрепления семейно-брачных отношений и института семьи в целом».
          Итак, смысл патриархальной моногамии упрощенно можно свести к двум принципам: жесткой половозрастной субординации и отсутствию индивидуальной избирательности на всех стадиях семейного цикла. Эти принципы в текущем столетии в разных национальных регионах с разной степенью интенсивности подвергаются пересмотру. И когда сегодня подчеркиваются кризисные явления, то, надо понимать, речь идет в первую очередь о традиционном типе семьи. На самом деле эмансипация женщин и все ей сопутствующие социально-экономические перемены подорвали (но не ликвидировали) основы авторитарности, и как следствие – рост числа разводов, снижение уровня рождаемости, переоценка понятия «девственность» и т. п. Немало исследователей усмотрели в указанных тенденциях угрозу семье вообще и стали активно призывать к реставрации патриархальности. Не стоит заблуждаться на этот счет: попытки реанимации ее как массовой формы обречены на провал.
          Со второй половины XIX в. в Европе формируется детоцентристский тип семьи. Для него характерно возвышение роли частной жизни, чувственной стороны брака и интимности. Более или менее равноправные отношения между мужем и женой привели к появлению устойчивой зависимости экспрессивной удовлетворенности от супружества, с одной стороны, а с другой – к осознанию того, что сексуальность, практикуемая в границах брака, не сводима к деторождению. Все это наводит супругов на мысль о необходимости планировать время рождения детей и их количество. В силу этого ограничивается репродуктивный период непродолжительным временем (в пределах 5-10 лет) и рождением одного-двух детей. Желанный ребенок превращается в объект родительской любви и стойкой привязанности. Тем самым канул в Лету обычай многодетности.
          Решение о количестве детей принимают, по преимуществу, сами супруги. Возможности внешнего давления, как показывает практика, даже тщательно разработанные меры демографической политики (например, такой, как французская после второй мировой войны) предельно малы. Следует подчеркнуть, что детоцентристская семья по природе – малодетна.
          В нашей стране поведение родителей, мотивированное интимно-эмоциональной привязанностью к детям, получило массовое распространение со второй половины текущего столетия. Даже в деревенской семье, где в недавнем прошлом детям не уделялось особого внимания, с 60-х годов многие родители, в том числе и те, кто сам окончил лишь начальную школу, мечтают дать детям максимально возможное образование. Дети, судя по высказываниям большинства опрошенных сельских жителей, – главный смысл семьи. Перемены в этом направлении подмечены и в среднеазиатском регионе. По наблюдению местного этнографа, в киргизской семье, сколь бы скромным ни был ее бюджет, изыскиваются средства на покупку одежды детям, посещение ими кино и т. п. Многие родители стремятся дать им образование и специальность.
          Повышение материальных и духовных забот о детях – явление положительное. Однако гипертрофия долга, дополненная отходом от аскетической традиции, подчас приводит к противоположным результатам. Вредит и избыток нежности. Это можно наблюдать при изучении детей-невротиков. Согласно клиническим исследованиям, матери детей, страдающих неврозами, в отличие от матерей контрольной группы, реже общаются с ребенком на равных. Они навязывают ему свое мнение, не позволяя ребенку проявить самостоятельность.
          Не боюсь ошибиться, утверждая, что детоцентристский тип семьи – существенный шаг в эволюции моногамии. Впрочем, лучшее доказательство – детальное рассмотрение характера супружеских отношений, а затем и отношений порождения.
          Зарождение избирательности в предбрачный период предопределило новую семейную стратегию. Коль скоро выбор – основа личности (Б.Ф. Поршнев), то совместное проживание мужа и жены в условиях отсутствия ритуализированных ожиданий и однозначно закрепленных ролей требует адаптации их индивидуальных планов и поведенческих стереотипов относительно друг друга. Иначе говоря, должен возникнуть ряд тесно связанных между собой приспособительных отношений, каждое из которых в большей или меньшей (но непременно в значимой) степени оказывает воздействие на стабильность индивидуальной семьи. И действительно, судя по моим эмпирическим материалам (опрос 1978, 1981 и 1989 гг.), существует семь адаптационных ниш: духовная, психологическая, сексуальная, информационная, родственная, культурная и бытовая. Эти ниши имеют подвижную иерархизированную структуру, сдвиги в ней предопределяются стадией развития индивидуальной семьи. К примеру, в начальной стадии, т.е. в промежутке между вступлением в брак и рождением ребенка, иерархия такова: духовная, психологическая, сексуальная и культурная. На следующей стадии «культурная» вытесняется «бытовой». Казалось бы, идея многовариантности и иерархичности адаптационного синдрома тривиальна, и тем не менее она практически до сих пор игнорируется. Специалисты, проявляющие интерес к проблемам семьи, нередко гипертрофируют одну из приспособительных сторон. Как правило, ту, которая соответствует их научному профилю, и недооценивают остальные. Появился ряд работ, приписывающих особое место психологической совместимости супругов. «Единство взглядов, эмоционального настроя, достижения взаимопонимания, примерно одинаковая оценка жизненных ситуаций, требование к сотрудничеству – все это входит в какой-то мере в понятие психической совместимости». Здесь дается расширительное толкование «психической совместимости», которая охватывает наряду с действительными показателями «психологического» (эмоциональный строй, свойства характера, тип темперамента) элементы духовности и культуры (единство взглядов, оценка жизненной ситуации). Однако даже принятие такой безбрежной трактовки «психологического» оставляет за его рамками сексуальную, бытовую и родственную адаптацию. Чем же вызвано именно такое представление о самодостаточности психологической совместимости? Человеческая деятельность в индустриальном городе, как известно, регулируется формализованными правилами, нормами и поведенческими стереотипами. Отношения в сфере производства регламентированы технологическими нормативами и статусными предписаниями, нарушение которых автоматически влечет за собой дезорганизацию трудового процесса. Оказываясь за пределами своего предприятия, индивид сталкивается с иной, но в принципе столь же безликой системой – бытовой. (Иллюстрацией этой мысли могут служить взаимоотношения продавец – покупатель.)
          И еще одна сфера деятельности – досуг. В свободное время, казалось бы, открывается широкая возможность для раскрытия личностного потенциала человека. Но на самом деле досуг в условиях крупных городов в принципе массовиден. В нем выработались культурные формы, способные на короткое время объединить совершенно незнакомых людей. Они требуют небольшого пространства на каждого участника, предполагают лишь минимум подготовки и мало рассчитаны на общение (спортивные феерии, эстрадные шоу, кино и т. п.).
          В этих условиях семья оказывается той универсальной общностью, где в повседневных неформальных контактах супругов и родителей с детьми при благоприятно складывающихся отношениях восполняется дефицит личностного общения и тем самым «растворяется» негативная психическая и эмоциональная энергия. Если же психологической совместимости нет, это приводит к устойчивым конфликтам и дистрессу (к примеру, «бегству в болезнь»).
          Не менее важным показателем индивидуализации супругов в рамках семьи является мера их сексуальной адаптированности. Еще относительно недавно в отечественной научной литературе было распространено мнение, что сексуальное приспособление в общем-то не оказывает существенного влияния на супружество. В последнее десятилетие эта точка зрения активно пересматривается. Больше того, часть сексопатологов, исходя из увеличения жалоб по поводу сексуальной дисгармонии, по закону маятника «качнулись» в противоположную крайность: стали считать дисгармонию главной причиной конфликтов и разводов. На чем же основано это утверждение? Вероятно, на клинических наблюдениях. Но ведь к врачам обращаются относительно немного мужчин и еще меньше женщин. Вместе с тем надо признать, что в супружеских отношениях гармония тела столь же важна, сколь и духа. А путь к гармонии тернист.
          В условиях экономической поляризации населения нельзя обойти вниманием смысл бытовой адаптации. Мне уже доводилось дискутировать с теми специалистами, которые напрямую сопрягали жилищные условия, уровень доходов, насыщенность домашнего быта механизмами, совершенствование сферы обслуживания и т.п. с интенсивностью конфликтов и разводов. Трудно сказать, чего в этих заявлениях больше:
          наивной веры во всемогущество технического прогресса или неспособности проникнуть в многоликий мир личности. Ведь не секрет, что с середины 60-х годов большинство горожан стали проживать в отдельных квартирах. Но, тем не менее, это обстоятельство не повлекло за собой снижения числа разводов. Напротив, кривая разводов неуклонно стремится вверх. Почему?
          В XX в. рост российских городов происходил преимущественно за счет сельчан. Мигранты нескольких поколений, оказавшись основными съемщиками коммунальных квартир, привнесли с собой и дух общины. Эти принципы, по-видимому, не только содействовали смягчению семейных напряжений, но и поддерживали низкую норму «комфорта» (согласно обычаю – «не выделяться»). Переезд в отдельную квартиру способствует кризису общинной идеологии и формированию поливалентного представления о комфорте, зависящем теперь в решающей мере, от реального социального статуса индивида и ощущения им своей личной значимости. Хотя роль комфортабельности быта возрастает, но сказывается она опосредованно через «встроенность» в систему супружеских и родительских отношений. Сам же по себе благоустроенный быт не является гарантом семейной устойчивости. По моим данным, среди супругов, достигших высокого уровня сексуальной экспрессии, более 60% психологически адаптированные, у каждой третьей пары эти отношения напряженные и только 7% – оказались несовместимыми. Или другой штрих: 3/4 мужчин из общего числа убежденных в полном духовном взаимопонимании с женой испытывают от сексуального общения с нею удовольствие, остальные – удовлетворение. Среди духовно неадаптированных супругов уровень сексуальной отзывчивости жен (по оценке мужей) распределился так: менее 40% – высокий, 44 – удовлетворительный и 16% – низкий. Из всего изложенного следует, что, с одной стороны, между адаптационными нишами существует тесная связь. Словом, если отсутствует психологическая, бытовая или духовная совместимость, то трудно ожидать, скажем, сексуальной гармонии. Нельзя не заметить и относительную автономию приспособительных каналов друг от друга, что, полагаю, объясняется многообразием человеческих потребностей и способов их удовлетворения.
          Я остановился подробно лишь на трех составляющих адаптационного синдрома, так как дальнейшая детализация (к примеру, раскрытие роли разветвленных родственных отношений) не даст никакого прироста знаний.
          До сих пор речь шла лишь о внешнем поведенческом слое отношений. Более глубокий – интимность (intim – внутреннее). В отечественной научной литературе понятие «интимность» нередко употребляется в качестве эвфемизма сексуальности. По-видимому, это наследство традиций, идущих от ортодоксальной христианской морали, которая относилась к самоценности физической близости откровенно враждебно. Когда же говорится об интимности как атрибуте семьи, то подразумевается, что индивидуальность мужа и жены (соответственно родителей и детей) не только не противопоставляет их друг другу, а наоборот, благодаря созвучию экзистенциальных ценностей способствует более тесному сближению. Образно говоря, супружескую интимность (что, разумеется, касается и отношений порождения) можно представить как своего рода монаду, соединившую воедино две индивидуальности, образующие таким образом качественно иную близость, нежели адаптация. На инструментальном языке интимность – это взаимная симпатия, расположенность, признательность и эротическая привязанность мужа и жены, родителей и детей.
          Казалось бы, если интимность в самом деле содействует супружеской удовлетворенности, то она, по всей вероятности, должна сопрягаться со всем адаптационным веером. И это действительно так. Данные опросов указывают на корреляционную зависимость параметра «интимность» по меньшей мере от четырех составляющих синдрома: психологической, духовной, сексуальной и информационной. Стало быть, ценности адаптации и интимности не просто сосуществуют, а составляют единую структуру, объединяющую мужа и жену и по внешнему поведенческому периметру, и по внутриличностным каналам, образуя тем самым частный стиль жизни. Посмотрите: приватность предоставляет в век интенсивных контактов любому человеку (от заводских рабочих до президентов) уникальную возможность снять маску, стать хотя бы на время самим собой.
          Из всего вышесказанного образ детоцентристской семьи кажется более привлекательным. И хотя для такого мнения есть определенные основания, однако не стоит питать иллюзий. В конечном счете и в этой семье сковывается, ограничивается проявление личностного потенциала, что с наибольшей очевидностью проступает по линии родители – дети. Вместе с тем надо не забывать следующего. Здесь представлен идеальный тип, в реальной же практике его формы разнообразны. Ведь даже такой унифицированный, детерминированный жестким обычаем тип семьи, как патриархальный, и тот неоднороден. Возможность развертывания многообразия детоцентристского типа заложена изначально, по всем трем линиям отношений, неоднозначностью механизмов адаптации, интимизации и их взаимодействия.
          В последние десятилетия наблюдается зарождение еще одного типа моногамии, который я условно назвал супружеским. В такого рода семье стратегическое отношение определяется не родством (как в патриархальной) и не родительством (как в детоцентристской), а свойством. Понять это можно так. Норма семейной жизни меняется: родители в такой семье отказываются полностью подчинять собственные интересы интересам детей. Попутно отмечу, что зафиксированное движение расценивается частью исследователей как одно из фундаментальных, определяющих лицо современной цивилизации.
          Супружеская семья– исторически наименее стереотипизированное образование. Если иметь в виду зрелую ее стадию, то здесь открываются уникальные возможности для отхода от господства зависимых отношений и раскрытия деятельной палитры по всем структурным составляющим: муж– жена, родители –дети, супруги – родственники, дети – прародители. Иными словами, в границах одного семейного типа возникают разнообразные и богатые отношения между полами и между поколениями, возможности индивидуальной самореализации для всех. Эта общая идея, чтобы быть адекватно воспринятой, требует уточнений.
          Первое. Почему возлагаются особые надежды на супружество, разве в прошлом его не было? Да, не было. Само собой разумеется, супруги, т.е. муж и жена, по меньшей мере в европейском цивилизованном обществе, составляли первооснову семьи. Но я веду речь не о супругах, а о супружестве.
          Супружество – это личностное взаимодействие мужа и жены, регулируемое моральными принципами и поддерживаемое имманентными ему ценностями. Подчеркну неинституциональный характер связи и симметричность прав и ответственности обоих супругов. Это, кстати, и указывает на исторически недавнее происхождение данного феномена. В самом деле, принципы, лежащие в основе супружества, могли практически реализоваться лишь в результате социальных сдвигов, сопровождавшихся индивидуализацией мужчин (расширение избирательности, внутренней ответственности, усиление самоконтроля) и распространением обозначенных качеств на женщин, что, согласитесь, было бы невозможно без их экономической и гражданской эмансипации.
          Второе уточнение связано с дешифровкой ценностей постсовременной семьи. По-видимому, нет особой нужды доказывать общность «корней» детоцентристского и супружеского типа. Они базируются на одном и том же – институте ухаживания. Отсюда неудивительно и совпадение двух базовых ценностей – адаптационного синдрома и интимности. Вместе с тем между современным и постсовременным типами семьи есть и существенное различие. Приведу простой пример. Где-то через десять-пятнадцать лет совместной жизни жена (муж) только собирается открыть рот, а муж (жена) может с большой достоверностью сказать, о чем пойдет речь. Этот момент опасен: брачные партнеры хорошо адаптированы, а потому легко предсказывают реакцию другого, что открывает путь отчуждению. В детоцентристской семье рутинность нередко способствует либо переносу акцента на отношения порождения, либо вовлечению одного из супругов (иногда и параллельно) в пьянство, наркоманию, сексуальный разврат. Все это, разумеется, чревато конфликтами и разводами.
          В постсовременной семье вырабатывается антирутинный механизм – автономия.
          Важно не забывать прописную истину: социализированный человек в каких-то пределах автономен, в техногенном мире всегда остается место для вариаций и самостоятельных решений. Чем выше уровень цивилизационно-культурного развития общества, чем ярче член такого социума сознает себя как индивидуальность, тем насущнее его потребность в обособлении. Созвучная тенденция прослеживается и в семье. Здесь, в частности, автономность выражается в том, что интересы каждого из супругов шире семейных, и круг значимого общения для каждого из них выходит за рамки супружества. Их эмоциональные устремления регулируются не столько обычаями, традициями и внешними предписаниями, сколько индивидуальными представлениями, эстетическим идеалом и нравственными ценностями.
          Заключая рассмотрение имманентной базы постсовременного типа семьи, отмечу взаимозависимость и взаимодополняемость механизмов устойчивости (адаптация, интимность) и развития (автономия). И действительно, наши эмпирические данные выявили тесную положительную связь между интимностью и автономией. Так, подавляющее большинство мужчин, достигших высокого уровня интимности, сообщили, что жены активно поощряют их своеобразие, лишь каждый десятый подчеркнул противоположное. Зеркальная картина получена при низкой интимности. Принципиально те же тенденции обнаружены у женщин: в первом варианте – 50% против 20, во втором – 4% против 80. В то же время нельзя не обратить внимания на один, казалось бы, незначимый нюанс: даже при полной душевной расположенности мужья реже склонны поощрять и чаще настроены негативно по отношению к нравственно-эмоциональной автономии жен.

          В. Альперович
          СЕМЬЯ СЕРЕБРЯНОГО И ЗОЛОТОГО ВОЗРАСТА (Альперович. Социальная геронтология. Р/Д. 1977)
          «Они любили друг друга так, долго и нежно» М.Ю. Лермонтов
          Когда молодые вступают в супружеский союз, можно с полным основанием, перефразируя принца Гамлета, провозгласить: «Соединилась связь времен!» Семья обеспечивает непрерывность развития человеческого общества. Рождение детей – продолжение человеческого рода. Воспитание, создание эмоционального равновесия, установление моральных императивов, норм, организация досуга – сохраняет и развивает человеческую культуру Удовлетворение материальных потребностей, экономическая поддержка или обеспечение несовершеннолетних и нетрудоспособных – главный стимул развития мирового хозяйства. Сама семейная жизнь может быть рассмотрена как процесс со множеством стадий: от «свадебно-медовой», через рождение и взросление детей, к стадии «пустого гнезда», когда дети выросли, создали собственные семьи, а пожилые супруги остались вдвоем.
          При переходе от одной стадии к другой функции семьи видоизменяются, утрачиваются. Бездетные семьи движутся, минуя некоторые стадии, с суженным набором функций, но на всех этапах семья призвана выполнять свое главное предназначение – духовное взаимообогащение членов семьи и предотвращение дезинтеграции их личности.
          Семья есть культурный универсалий мира, то есть для людей разных стран, народов и времен характерен такой институт, такой способ организации своей личной жизни.
          Однако всякий народ имеет свою собственную историю и свою специфическую историю организации семейной жизни. Современная семья является результатом длительной эволюции и сохранения семейных традиций. Понять сегодняшний коллизии в семье можно только через познание ее исторических особенностей. И не только самой семьи.
          Понять русский национальный характер, вывести русскую национальную идею вне понимания истории семейных нравов, укладов – невозможно. В семье корни всех социальных институто

Психология семьи (2 3 4 5 6 7 8)