Пол и характер 11

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)

          Часть 11

          ужчины есть ожидание того момента, когда она может стать совершенно
          пассивной.
          Женщины перенимают все свои мысли и взгляды не от одного только
          любимого мужчины (от нет – охотнее всего), они перенимают их от отца и
          матери, дяди и тети, братьев и сестер, близких родственников и далеких
          знакомых. Женщина рада, когда кто-нибудь создает в ней определенный взгляд.
          Взрослые, замужние женщины, словно маленькие дети, подражают друг другу во
          всем, будто бы это так и должно быть.
          Начиная с туалета, прически, осанки, вызывающей внимание, и кончая
          магазинами, в которых они покупают, и рецептами, по которым они готовят пищу
          – все служит для них предметом подражания. В таком стремлении копировать
          друг друга они остаются далеки от чувства, что нарушают какие-то обязанности
          по отношению к себе. Это чувство имело бы место только в том случае, если бы
          они обладали известной индивидуальностью, которая подчиняется исключительно
          своим собственным законам. Теоретическое содержание женского мышления и
          женской деятельности всецело покоится на традиции и усвоении взглядов других
          людей. Женщина ревностно перенимает эти взгляды и достаточно придерживается
          их, так как самостоятельного убеждения, основанного на объективном
          наблюдении вещей, она не в состоянии приобрести, а потому и не может
          оставить его при изменившейся точке зрения. Она никогда не подымается над
          своей мыслью. Она хочет, чтобы ей было поднесено готовое мнение, за которое
          цепко ухватывается. Вот почему женщины особенно возмущаются, когда люди
          нарушают установленные порядки и обычаи, каково бы ни было содержание этих
          институтов. Я хочу поделиться одним примером, взятым у Герберта Спенсера.
          Этот пример особенно забавен в сопоставлении с женским движением. Как у
          многих индейских племен Северной и Южной Америки, так и у дакотов мужчины
          занимаются охотой и военным промыслом, все же тяжелые и грязные работы
          оставлены на попечение женщин. Но последние не жалуются, да и не чувствуют
          своего приниженного состояния. Они, напротив, так сильно проникнуты мыслью о
          правильности и закономерности такого порядка вещей, что самым глубоким
          оскорблением и кровной обидой, которую можно нанести женщине дакотке,
          является следующая: "Гнусная женщина... я видела, как твой муж тащил дрова к
          себе домой, чтобы затопить печку. Где была его жена, что он вынужден был
          превратиться в женщину?"
          Эта необычайная определяем ость женщины при помощи всего, лежащего вне
          ее, в основе своей совершенно тождественна с тем фактом, что она легче и
          чаще поддается внушению, чем мужчина. Все это соответствует той пассивной
          роли, которую женщина играет как в самом половом акте, так и во всех
          стадиях, предшествующих ему. В этом выражается общая пассивность женской
          природы, благодаря которой женщины в конечном итоге усваивают и акцептируют
          даже те мужские оценки, к которым они по существу не имеют никакого
          отношения. Женщина насквозь проникается взглядами мужчины и ее собственная
          идейная жизнь пропитывается чуждыми ей элементами. В глубокой лживости своей
          природы она является поборницей нравственности, но этого нельзя даже назвать
          лицемерием, так как этим признанием нравценности она не прикрывает ничего
          антиморального, а усваивает и применяет совершенно гетерономный завет. Все
          это вместе взятое может, поскольку женщина сама лишена правильной оценки
          явлений, протекать очень гладко и легко, может вызвать обманчивую видимость
          высшей нравственности. Но дело сильно осложняется, когда все это приходит в
          коллизию с единственной врожденной общеженской оценкой – высшей оценкой
          полового акта.
          Утверждение между людьми полового общения, как высшей ценности,
          протекает у женщины совершенно бессознательно. Ведь у женщины этому
          утверждению не противостоит, как у мужчины, возможность его отрицания, иными
          словами, нет той двойственности, которая необходима для фиксации. Ни одна
          женщина не знает, никогда не знала да и не может знать, что она собственно
          делает, когда удовлетворяв своему влечению к сводничеству. Женственность
          совершенно тождественна сводничеству. Вот почему женщине пришлось бы
          выступить из пределов своей собственной личности, чтобы подметить и понять
          тот факт, что она сводничает. Таким образом, глубочайшее хотение женщины,
          истинное значение и смысл ее существования остается вне пределов ее
          сознания. Нет никаких препятствий к тому, чтобы мужская отрицательная оценка
          сексуальности вполне покрыла в сознании женщины ее собственную
          положительную. Рецептивность женщины заходит так далеко, что она в состоянии
          отрицать тот единственный положительный элемент, который составляет
          исключительную природу женщины.
          Но ложь, которую совершает женщина, приписывая себе взгляд мужского
          общества на сексуальность, на бесстыдство и объявляя мужской критерий всех
          поступков своим собственным – эта ложь никогда не осознается ею. Женщина
          приобретает вторую натуру, не предполагая даже, что это не ее истинная
          натура. Она серьезно убеждена, что представляет собою что-то: она глубоко
          уверена в искренности и изначальности своего нравственного поведения и
          суждения. Так глубоко засела эта ложь, эта органическая или, если можно так
          выразиться, эта онтологическая лживость женщины. В этом пункте женщины
          вводят в заблуждение, кроме других, еще и себя. Дело в том, что нельзя
          безнаказанно подавлять извне свою природу таким образом, да еще
          искуственными мерами. Но гигиена не оставляет женщину без кары за подобное
          отрицание своей природы: она наказует ее истерией.
          Из всех неврозов и психозов истерические явления представляют для
          психолога самую увлекательную тему. Они бесконечно сложнее, а потому и
          заманчивее, чем меланхолия, которую относительно легко вызвать в своих
          переживаниях, или простая паранойя.
          Почти все психиатры питают упорное недоверие к различным
          психологическим анализам. Уже a limine они допускают объяснение явлений с
          помощью патологического изменения в тканях или отравлений пищей, но они
          отказывают психологического элементу в первичной действенности. Но так как
          до сих пор еще не доказано, что психический элемент должен занимать второе
          место в сравнении с физическим, все указания на принцип "сохранения энергии"
          решительно отвергнуты самыми выдающимися физиками, то этот предрассудок
          можно, по справедливости, оставить без внимания. Выяснение "физического
          механизма" истерии может пролить свет на различные стороны этого явления, а
          пожалуй и на все явление. Тот факт, что все данные, которыми мы располагаем
          в настоящее время по вопросу об истерии, найдены именно путем такого
          исследования, заставляет нас предположить, что этот путь наиболее надежный.
          Я имею здесь в виду исследования, непосредственно связанные с именами Пьера
          Жане и Оскара Фогта, а особенно И. Брейера и 3. Фрейда. Дальнейшее
          исследование и раскрытие явления истерии необходимо производить в том
          направлении, по которому следовали эти ученые, т.е. надлежит воссоздать тот
          психологический процесс, который привел к этой болезни.
          Если принять определенное сексуальное "травматическое" переживание в
          качестве наиболее обычного (по Фрейду, единственного) повода к заболеванию,
          то, по моему мнению, возникновение этой болезни следует представлять себе
          схематически таким образом: женщина находилась под влиянием какого-нибудь
          полового впечатления или представления, которое она восприняла в известном
          прямом или непосредственном отношении к себе. И вот в ее психике разгорается
          конфликт. С одной стороны, мужская оценка, которая насквозь проникла в ее
          существо, привилась к ней, перешла в ее сознание в виде доминирующего
          начала, заставляет ее отвергнуть это представление, возмущаться им и
          чувствовать себя несчастной из-за него. С другой стороны, ее собственная
          женская природа действует в противоположном направлении: она положительно
          оценивает это представление, одобряет, желает его в самых глубоких
          бессознательных основах своего существа. Этот именно конфликт постепенно
          нарастает и бродит внутри ее, пока не разряжается припадком. Вот такая
          женщина являет собою типическую картину истерического состояния. Этим
          объясняется, почему больная ощущает половой акт, как "чужеродное тело в
          сознании", тот половой акт, который она, по ее глубокому убеждению,
          решительно отвергает, но которого фактически требует ее изначальная природа,
          это нечто в ней. Колоссальная интенсивность желания, которое усиливается по
          мере увеличения числа попыток, направленных к его подавлению, и параллельно
          с этим тем более сильное и оскорбленное отрицание мысли о половом акте – вот
          та пестрая игра двух чувств, которая совершается в истеричке. Хроническая
          лживость женщины особенно обостряется, когда дело кажется основного пункта,
          когда женщина впитывает в себя также этически отрицательную мужскую оценку
          сексуальности. А ведь всем известен тот факт, что сильнее всех поддаются
          влиянию мужчины именно истерички. Истерия есть органический кризис
          органической лживости женщины. Я не отрицаю, что есть и истеричные мужчины,
          хотя значительно реже: ибо среди бесконечного числа различных психических
          возможностей мужчины есть одна, а именно – это обратиться в женщину, а
          вместе с тем и в истеричку. Несомненно существуют и лживые мужчины, но в
          данном случае кризис протекает совершенно иначе (также и лживость здесь
          иная, не такая безнадежная): он ведет к просветлению, хотя очень часто на
          весьма короткий срок.
          Это проникновение в органическую лживость женщины, в ее неспособность
          составить себе истинное представление о своей собственной сущности,
          неспособность, которая ведет ее к образу мышления, совершенно чуждому ей –
          все это дает, на мой взгляд, в принципе вполне удовлетворительное разрешение
          тех трудностей, которые связаны с этимологией истерии. Если бы добродетель
          была вполне свойственна женщине, то последняя не страдала бы от нее, на
          самом деле она расплачивается за ту ложь, которую совершает против своей
          собственной, в действительности, неослабленной природы. В частности,
          отдельные положения требуют дальнейшего выяснения и подтверждения.
          Явление истерии ясно свидетельствует о том, что лживость женщины,
          которая так глубоко засела в ее природе, занимает не столь прочное
          положение, чтобы быть в состоянии вытеснить все прочее. Женщина усвоила себе
          целую систему чуждых ей представлений и оценок путем воспитания или общения
          с другими людьми: или, вернее, она послушно и безропотно подчинилась влиянию
          с их стороны. Могущественнейший толчок необходим для того, чтобы искоренить
          этот огромнейший, сросшийся с нею психический комплекс, чтобы женщина
          очутилась в сотоянии интеллектуальной беспомощности, которая так типична для
          истерии. Необычайный испуг может опрокинуть эту искусственную постройку и
          превратить женщину в поле битвы между бессознательной для нее вытесненной
          природой и хотя сознательным, но неестественным для нее духом. Наступающее
          вслед за этим метание то в одну, то в другую сторону объясняет нам
          необыкновенную психическую прерывистость во время истерических страданий,
          постоянную смену различных настроений, из которых ни одно не может быть
          схвачено, фиксировано, подвергнуто наблюдению или познано каким-нибудь
          элементом сознания, господствующим над всем состоянием. В связи с этим
          находится чрезвычайная восприимчивость к испугу, свойственная истеричкам.
          Тем не менее есть основания в этом случае предположить, что очень много
          поводов к испугу, который объективно не имеет никакого отношения к половой
          сфере, воспринимаются ими в качестве половых. Кто теперь скажет, с чем
          связывается у них переживание, вызвавшее в них испуг, которое при том по
          всем признакам совершенно лишено сексуальных элементов?
          Совмещение целого ряда всевозможных противоречий в истеричках всегда
          вызывало в людях удивление. С одной стороны, они отличаются развитым
          критическим умом и строгой последовательностью и верностью своих суждений,
          сильно противятся действию гипноза и т.д.. С другой стороны, они сильно
          возбуждаются под влиянием самых незначительных явлений и склонны впадать в
          самый глубокий гипнотический сон– С одной стороны, они кажутся нам
          неестественно целомудренными, а с другой – необычайно чувственными.
          Но все это легко объясняется с излагаемой здесь точки зрения. Глубокая
          правдивость, бескорыстная любовь к истине, строгое избегание всего полового,
          осмысленное суждение и сила воли – все это составляет лишь частицу той
          псевдоличности, которую женщина, по своей пассивности, разыгрывает перед
          собой и всем миром. Все то, что свойственно ее истинной природе и составляет
          ее единственный смысл, образует собою, "отделившуюся личность", ту
          "бессознательную душу", которая может проявиться в самых разнообразных
          непристойностях или подчиниться безраздельному влиянию со стороны других. В
          фактах, известных под именем "duplex" и "multiplex personality", "double
          conscience" или "раздвоение Я", хотели узреть один из убедительнейших
          аргументов против допущения единой души. В действительности же все эти
          явления дают лучшее указание на то, что и где можно говорить о ее единой
          душе. "Раздвоение личности" возможно только там, где с самого начала
          отсутствует личность, как это бывает у женщины. Все знаменитые случаи,
          которые описаны Жане в книге "Психологический автоматизм" относятся только к
          женщинам. Ни один из них не имеет отношения к мужчине. Только женщина,
          лишенная души и умопостигаемого "я", не в состоянии познать своего
          внутреннего содержания, не в силах озарить духовный мир светом истины.
          Только она может превратиться в игрушку чужого сознания, совершенно пассивно
          проникающего в ее существо, и побуждений, заложенных глубоко в ее истинную
          природу, что предполагает Жане при описании истерических явлений. Только она
          может в такой сильной степени притворяться, жаждать полового акта и вместе с
          тем испытывать страх перед ним, маскироваться перед собой и скрывать свое
          истинное хотение в непроницаемую оболочку кокона. Истерия есть банкротство
          внешнего, мнимого "я", поэтому она превращает иногда женщину в "tabula
          rasa".Последняя кажется лишенной всех собственных влечений ("анорексия"). Но
          это продолжается до тех пор, пока не проявляется истинная натура женщины,
          которая решительно протестует против лжи истерического отрицания. Если этот
          "chos nerveux", эта психическая "trauma" является испугом действительно
          асек-суального характера, то тем самым лучше всего доказывается вся слабость
          и неустойчивость усвоенного "я", которое исчезает и, таким образом, дает
          возможность проявиться истинной природе.
          Появление последней и есть именно та, "противоволя" Фрейда которая
          ощущается, как нечто совершенно чуждое. От этой "противоволи" больная хочет
          спастись, прибегнув к помощи ложного "я", которое в теперешнем состоянии
          превратилось в нечто дряхлое и хрупкое. Больная всячески стремиться
          оттеснить эту "противоволю" Прежде внешнее принуждение, в котором истеричка
          видела свой долг изгнало истинную природу ее из сферы сознания, прокляло и
          заковало ее в цепи. Теперь же женщина стремиться спастись от освободившихся
          рвущихся наружу сил, спастись бегством в ту систему усвоенных ею принципов,
          с помощью которой она надеется уничтожить и свергнуть с себя действие
          непривычных искушений. Но эта система уже, во всяком случае, потеряла свое
          исключительное господство. Это "чужеродное тело в сознании", это "дурное я"
          составляет на самом деле ее истинную женскую природу, в то время как то, что
          она считает своим истинным "я", является личностью, которая сложилась под
          влиянием всех чуждых ей элементов. "Чужеродное тело" есть не что иное, как
          сексуальность которой женщина не признает и от которой она всячески
          открещивается. Но она уже не в состоянии сдерживать эту сексуальность, как
          прежде, когда все ее влечения без борьбы и навсегда отступали под напором
          внедрявшейся в нее нравственности. Правда, половые представления,
          подавляемые с крайним напряжением, могут вызвать в ней самые разнообразные
          чувства. Этим объясняется тот неустойчивый характер болезни, перескакивания
          из одной фазы в другую, тот подражательный, непостоянный элемент в ней,
          который так затрудняет симптоматическое определение истерии. Но никакие
          превращения не в состоянии уничтожить основное влечение. Оно стремиться
          проявиться наружу и не исчерпывается ни в одном из упомянутых моментов.
          Неспособность женщин к истине обусловливает их лживость. Для меня, в
          частности, это положение является результатом отсутствия у нее свободной
          воли к истине, так как я придерживаюсь точки зрения кантовского
          индетерминизма. Кому приходилось вести знакомство с женщинами, тот отлично
          знает, как часто они приводят ложные мотивы для оправдания своих внутренних
          слов и поступков, стоит их только внезапно притянуть и решительно заставить
          их держать ответ, и они не затруднятся в выборе тех или иных оправданий.
          Отсюда несомненно вытекает, что именно истерички педантично (но не без
          известной демонстративной умышленности перед чужими) избегают всякой лжи, но
          именно в этом, как это и ни парадоксально, заключается их лживость. Они не
          отдают себе отчета в том, что требование истины проникало и постепенно
          пускало в них корни, шедшие из внешней среды. Они рабски приняли критерии
          нравственности и при каждом удобном случае дают, подобно верному рабу,
          понять, как неуклонно они соблюдают их. Нередко приходится слышать, что о
          ком-нибудь творят, что он очень порядочный человек. Но такая аттестация
          всегда кажется весьма подозрительной. Следует полагать, что такой человек
          сам постарался о том, чтобы все знали о его высокой порядочности, и часто
          держат пари, что в тайне души он – прохвост. Если врачи очень часто (и
          вполне искренне) говорят о высокой нравственности своих пациенток, то от
          этого наше доверие к истинности истерической нравственности ничуть не
          увеличивается.
          Я повторяю: истерички симулируют не сознательно. Только под влиянием
          внушения они могут вполне сознать, что все происшедшее являлось одной только
          симуляцией, и в этом заключается весь смысл их "признания" в притворстве. В
          общем они глубоко верят в свою искренность и нравственность. Страдания,
          которые причиняют им нестерпимые муки, не являются плодом их воображения.
          Напротив, тот факт, что они их действительно чувствуют и что симптомы эти
          исчезают только с появлением брейеровской "katharsis", которая путем гипноза
          постепенно приводит их к познанию истинных причин болезни, этот факт служит
          доказательством органического характера их лживости.
          Даже обвинения, которые склонны возводить на себя истерички, в корне
          своем представляют собою то же притворство. Если какие-нибудь незначительные
          проступки вызывают в нас то же чувство вины, что и крупные преступления, то
          следует признать подобное чувство недостаточно развитым. Если бы у
          истерических сам о истязателей была определенная мера нравственности в себе
          и вне себя, то они были бы тогда немного разборчивее в обвинениях,
          возводимых на себя, они тогда отличали бы простое упущение от серьезного
          проступка в том смысле, что чувство виновности в том и другом случае
          обладало бы неодинаковой интенсивностью.
          Решающим показателем бессознательной лживости их самоупреков является
          манера всех истеричек рассказывать другим, как они дурны, сколько грехов они
          совершили, и к тому же еще спрашивают, не являются ли они совершенно
          погибшими существами. Кого действительно мучат угрызения совести, тот не
          будет так говорить. Это глубокое заблуждение, в которое впали особенно
          Брейер и Фрейд, говоря, что только истерички являются высоко нравственными
          людьми. Дело в том, что именно они гораздо полнее других восприняли в себе
          нравственность, которая первоначально была им совершенно чужда. Они рабски
          подчиняются этому кодексу, не подвергая его самостоятельному испытанию, не
          взвешивая в дальнейшем никаких частностей. Это очень легко может создать
          впечатление строго нравственного ригоризма, однако это крайне
          безнравственно, так как представляет собою высшую степень гетерономии.
          Истеричные женщины ближе всего соответствуют бытовым целям социальной этики,
          для которой ложь едва ли является проступком, коль скоро она приносит пользу
          обществу и служит интересам развития рода. Последователь подобной
          гетерономной этики более всего похож именно на истеричку. Истеричная женщина
          является пробирной палаткой этики социальной и этики повседневной жизни: как
          со стороны генетической, так как нравственные предписания усвоены ею извне,
          так и со стороны практической, ибо она всегда будет вызывать представление о
          себе, как об альтруистке. Ведь долг по отношению к другим для нее не есть
          частный случай тех обязанностей, которые она несет по отношению к себе
          самой.
          Чем сильнее истерички верят в свою приверженность к истине, тем глубже
          сидит в них ложь. Их полная неспособность к собственной истине, к истине
          относительно самих себя (истерички никогда не задумываются над собою и хотят
          только, чтобы другой думал о них, хотят его заинтересовать), видна уже из
          того, что истерички являются лучшими медиумами при всевозможных гипнозах.
          Кто дает себя загипнотизировать, тот делает самый безнравственный из всех
          поступков, какие себе можно только представить. Он отдает себя в полнейшее
          рабство: он отказывается от своей воли, своего сознания. Другой, совершенно
          посторонний человек, приобретает над ним неограниченную власть, благодаря
          которой он в состоянии вызвать в гипнотизируемом объекте то сознание, какое
          ему заблагорассудится. Таким образом гипноз дает нам доказательство того,
          насколько возможность истины зависит от хотения, но непременно собственного,
          истины. Человек, которому внушили что-нибудь в гипнотическом состоянии,
          исполняет это уже при бодрствующем сознании, но тут же на вопрос о причинах
          такого действия, он подыскивает какой-нибудь мотив для обоснования своих
          поступков. Не только перед другими, но и перед собою он оправдывает свой
          образ действий различными беспочвенными доводами, схваченными на лету. Тут
          мы имеем, так сказать, экспериментальное подтверждение кантовской этики.
          Если бы загипнотизированный был лишен одних только воспоминаний, то его
          непременно испугал бы один тот факт, что он знает, что совершает нечто. Но
          он без особенного затруднения придумывает какой-нибудь мотив, который,
          конечно, не имеет ничего общего с истинной причиной его поступков. Он
          отказался от собственного хотения, а потому и потерял способность к истине.
          Все женщины поддаются действию гипноза и хотят этого. Легче же всего
          гипнотизировать истеричек. Даже память об определенных явлениях их
          собственной жизни, можно вытравить, уничтожить одним только внушением, что
          бы они ничего больше не знали об этом.
          То, что Брейер называет "абреагированием" психических конфликтов у
          загипнотизированного больного, дает неопровержимое доказательство того, что
          чувство виновности было у него не собственное. Кто хоть один раз серьезно
          чувствовал себя виновным, тот не может так легко, как истерички,
          освободиться от этого чувства под влиянием доводов чужого человека.
          Но это мнимое самомнение истеричек испаряется в тот момент, когда
          истинная природа, сексуальное влечение, грозит вырваться из Призрачных оков
          своих. В пароксизме истерии женщина настойчиво уверяет себя в том, во что
          она сама уже верит не так сильно, как раньше: "этого я совершенно не хочу,
          этого кто-то хочет от меня чужой, посторонний человек, я же сама совершенно
          не хочу этого". Всякое побуждение других людей она ставит в связь с этим
          требованием, которое, как ей кажется, люди предъявляют к ней. На самом же
          деле это требование непосредственно вытекает из ее собственной природы и
          вполне соответствует глубочайшим желаниям ее вот почему самая незначительная
          мелочь может разбудить во время припадка истеричку. Здесь речь идет о
          последнем живом отрицании настоящей природы женщины, с неимоверной силой
          освобождающейся от всех пут. "Attiudes passionnelles" истерических женщин
          есть не что иное, как демонстративное отвержение полового акта, отвержение
          тем более громогласное и настойчивое, чем менее искреннее и более опасное.
          По этой причине женщины так легко переходят из истерического припадка в
          сомнамбулизм (согласно Жене). В этом случае, они подчинены наиболее сильной
          чужой воле. С этой точки зрения легко понять тот факт, что острая форма
          истерии играет важную роль во всевозможных сексуальных переживаниях,
          предшествующих периоду половой зрелости. Легко оказать моральное воздействие
          на ребенка, так как при таких обстоятельствах сопротивление со стороны едва
          пробуждающихся половых вожделений очень не велико, а потому его можно
          преодолеть без особенного труда. Но истинная природа, оттесненная на задний
          план, но не побежденная, вызывает снова к жизни старое переживание, которое
          получило уже тогда положительную оценку, не обладая достаточной силой
          запечатлеть и сохранить его в бодрствующем сознании. Теперь это переживание
          выступает во всей своей соблазнительности. Теперь уже трудно удалить эту
          истинную потребность из сферы бодрствущего сознания, а потому и наступает
          кризис. Тот же факт, что истерический припадок проявляется в самых
          разнообразных формах и что он способен беспрерывно облекаться во все новые и
          новые симптоматические образы, объясняется тем, что первопричина страданий
          не познана, что индивидуум не соглашается с наличностью полового влечения в
          этом явлении, что оно, по его мнению, исходит не от него самого, а от
          другого, его второго "я".
          В этом лежит основная ошибка всех врачей – наблюдателей истерии. Изучая
          природу истеричных женщин, они обманывают себя тем же самым, во что
          уверовали сами истерички5 , не отвергающее, а отверженное "я" является
          истинной, настоящей, изначальной природой истеричных женщин, как бы
          настойчиво они ни старались бы внушить себе и другим, что это "я" совершенно
          чуждо им. Если бы отвергающее "я" было их собствен ним действительным "я",
          тогда они могли бы противопоставить себя чуждому им искушению, сознательно
          оценить его и отвергнуть с полной решительностью, выразить его в
          определенном понятии и познать его природу. И вот наступает симуляция,
          маскирование, так как отвергаемое "я" в сущности только одолжено, а потому
          нет у нее и смелости смотреть своему желанию прямо в глаза. Ведь как бы то
          ни было истеричка отлично чувствует, что это желание – первородный, самый
          властный мотив ее души. Потому что вожделение не может выразиться в
          совершенно идентичной форме, поскольку отсутствует тождество субъекта. Так
          как это желание должно быть подавлено, то оно и перепрыгивает с одной части
          тела на другую. Ложь многообразна. Она вечно меняет формы своего проявления.
          Это объяснение найдут, пожалуй, несколько мифологическим, но, во всяком
          случае, нужно согласиться, что мы имеем дело с одним и тем же явлением,
          которое обнаруживается то в виде контрактуры, то частичной анестезии, то
          совсем в виде паралича. Это именно явление и есть то, чего истеричка ни в
          коем случае не хочет признавать своим, но именно благодаря подобному
          отрицанию, она подпадает под власть этого явления: ибо если бы она вменила
          его себе и постаралась составить определенное суждение о нем, как она
          поступает по отношению к самым ничтожным вещам, то она уже тем самым
          как-нибудь поставила бы себя вне своего переживания, или поднялась бы над
          ним. Это именно неистовство и чувство возмущения, которое охватывает
          истеричек при столкновении со всем тем, что они ощущают, как желание,
          совершенно чуждое им, хотя оно им в глубокой степени и присуще, это чувство
          в достаточной мере показывает, что они находятся в том же рабском подчинении
          сексуальности, как и неистерички, так же подавлены своей судьбой и лишены
          всего, что возвышается над ней: вневременного, умопостигаемого, свободного
          "я".
          Но можно с полным основанием спросить, почему не все женщины истеричны,
          тогда как лживы они все. Этот вопрос ничуть не отличается от вопроса о
          сущности истерической конституции. Если развитая здесь теория правильна, то
          она должна дать ответ, вполне соответствующий фактам действительности, и на
          этот вопрос. Согласно этой теории истеричка есть женщина, которая в
          пассивной покорности своей воспринимала весь комплекс мужских и общественных
          оценок, вместо того, чтобы предоставить своей чувственной природе возможно
          более свободный ход развития. Непокорная женщина есть, таким образом,
          противоположность истерички. Я не хотел бы долго останавливаться на этом
          вопросе, так как он относится к области женской характерологии. Истеричная
          женщина становится истеричной в силу свойственном ей сервилизма. Она
          совершенно тождественна в духовном отношении типу служанки. Ее
          противоположностью, т.е. женщиной, совершенно лишенной
          истеричности (которая существует только в идее, но не в
          действительности), была бы мегера. И это является основой подразделения
          женщин. Служанка служит, мегера властвует. Служанкой надо родиться, и к ее
          типу относятся и такие женщины, которые достаточно богаты для того, чтобы в
          действительности и не занимать никогда должности ее. Служанка и мегера
          всегда находятся в отношениях взаимной дополнимости.
          Следствия, вытекающие из этой теории, вполне подтверждаются опытом.
          Ксантипа – это женщина, которая и на деле очень мало имеет общего с
          истеричкой. Она вымещает свою ярость (которую следует объяснить, как
          недостаток половой удовлетворенности) на других, истеричная раба, на себе.
          Мегера "презирает других", служанка "презирает себя". Все, что давит и
          мучает мегеру, в достаточной степени чувствует и ее ближний: она льет слезы
          так же легко, как и служанка, но всегда обращает свои слезы на других. Раба
          хнычет и одна, не будучи никогда одинокой, ибо одиночество идентично
          нравственности и является условием истинной двойственности и
          множественности. Мегера не выносит одиночества, она должна сорвать свою
          злобу на ком-нибудь вне себя, в то время как истеричка преследует только
          себя. Мегера лжет открыто и только, но она не сознает, что лжет, так как по
          природе своей она должна верить, что всегда права. Она поэтому готова
          обругать человека, который ей в чем-нибудь противоречит. Служанка безропотно
          исполняет требование истины, которое также чуждо и ее природе. Лживость ее
          беззаветной покорности сказывается в ее истерии, т.е. когда разгорается
          конфликт с ее собственными половыми желаниями. В силу этой склонности к
          рецепции и всеобщей восприимчивости мы сочли нужным подробнее остановиться
          на вопросе об истерии и истерической женщине. Я думаю, что в конечном итоге
          мне выдвинут в качестве возражения именно этот тип, но не мегеру. Лживость,
          органическая лживость характеризует оба эти типа, а вместе с ним и всех
          женщин. Очень неверно, когда говорят, что женщины лгут. Ибо это
          предполагает, что они когда-нибудь говорят правду. Словно искренность, pro
          foro interno et externo, не есть именно та добродетель, к которой женщина
          абсолютно неспособна, которая для нее совершенно невозможна! Речь идет о
          том, чтобы постигнуть, насколько женщина никогда и жизни своей не бывает
          правдива, даже тогда или впервые именно только тогда, когда она, подобно
          истеричке, рабски придерживается гетерономного ей требования истины и
          внешним образом говорит одну только правду.
          Каждая женщина может по заказу смеяться, плакать, краснеть. Она может
          по желанию даже плохо выглядеть. Мегера это может сделать в интересах
          какой-нибудь цели, когда захочет. Служанка это делает под влиянием внешнего
          принуждения, которое совершенно бессознательно для нее властвует над нею.
          Для такой лживости у женщины не хватает органических и физиологических
          условий.
          Но если после разоблачения этого чувства любви к истине чувства,
          свойственного этому типу женщин, оно превратилось в своебразную форму
          лживости, то следует заранее полагать, что со всеми прочими качествами,
          которые так превозносят в женщине, дела обстоят не лучше. В особенности
          хвалят ее стыдливость, самонаблюдение, религиозность. Но женская
          стыдливость, это не что иное, как демонстративное отрицание и отвержение
          собственной нецеломудренности. Если в женщине можно обнаружить такие черты,
          которые указывают на стыдливость, то можно быть заранее уверенным, что в ней
          мы найдем в соответственной мере и истерию. Совершенно неистеричная женщина
          та, которая абсолютно не поддается влиянию, т. е. абсолютная мегера не
          покраснеет даже тогда, когда мужчина сделает вполне заслуженный упрек.
          Зачатки истерии лежат там, где женщина краснеет под непосредственным
          влиянием порицания со стороны мужчины. Но женщина вполне истерична только
          тогда, когда она краснеет при отсутствии всякого постороннего человека,
          будучи совершенно одна: только тогда она всецело проникнута другим
          человеком, пропитана мужской оценкой.
          Женщины, которые близки к состоянию, известному под именем половой
          анестезии или холодности, являются, на мой взгляд, который кстати сказать
          вполне совпадает с выводами Поля Солье, истеричками. Сексуальная анестезия
          есть один только вид бесчисленного количества истерических, другими словами,
          неистинных, ложных анестезий. Ведь в точности известно, особенно благодаря
          опытам Оскара Фо
гта, что подобные анестезии не представляют собою
          действительного отсутствия ощущений, а являются известным принудительным
          началом, которое устраняет и исключает из сознания некоторые ощущения. Если
          уколоть несколько раз анестезированную руку загипнотизированной женщины и
          одновременно попросить медиума назвать какое-нибудь любое число, то он
          назовет число полученных им уколов, которое он не решался перципиировать в
          силу определенного приказания. И половая холодность возникла по известной
          команде: под влиянием принудительной силы-усвоения чужого асексуального
          жизнепонимания, проникшего в сознание женщины из внешней среды. Но и
          холодность, подобно всякой анестезии, можно также уничтожить по команде.
          Совершенно так же, как с физической нечувствительностью к половому
          акту, обстоит дело и с отвращением к половой жизни вообще. Подобное
          отвращение, или интенсивное отрицательное отношение ко всему сексуальному,
          действительно ощущается некоторыми женщинами, и вот тут как раз уместно было
          бы подумать, что рушится наш взгляд, согласно которому сводничество является
          всеобщей чертой, вполне тождественной женственности. Женщины, которые
          склонны к заболеванию оттого, что им случилось застать двух людей при
          выполнении полового акта, несомненно и всегда истерички. Здесь с особенной
          убедительностью обнаруживается правильность теории, по которой сводничество
          является истинной сущностью женщины, а сексуальность последней подчинена
          сводничеству, как отдельный, специальный случай его. Женщина может стать
          истеричкой не только благодаря половому насилию, которое было совершенно над
          ней и от котором она внешним образом защищается, хотя внутренне и далека от
          его отрицания, но также и при взгляде на какую-нибудь пару, совершающую акт
          совокупления, правда, ей кажется, что она оценивает этот акт с отрицательной
          стороны, но прирожденное утверждение его властно порывается сквозь все
          наносное и искусственное, сквозь строй мыслей, привитых и втиснутых в нее
          внешней средой. При всяком половом общении других людей она чувствует и себя
          участницей полового акта.
          То же самое можно о "сознании виновности" у истеричек, которое мы уже
          подвергли критическому разбору. Абсолютная мегера никогда не чувствует себя
          виновной. Женщина, одержимая истерией в легкой степени, испытывает сознание
          вины только в присутствии мужчин, что же касается женщины, сильно страдающей
          от истерии, то она сознает свою виновность в присутствии того мужчины,
          который приобрел безраздельное господство над ее внутренним миром. Чтобы
          доказать наличность сознания виновности у женщин, не следует приводить в
          виде примера самобичевания флагелланток и кающихся грешниц. С ними мы
          недалеко уйдем. Именно крайние формы, которые принимает здесь самонаказание,
          бросает на них некоторую тень подозрения. Самобичевание в большинстве
          случаев указывает лишь на то, что человек не поднялся над своим поступком,
          что он не берет его на себя путем достижения сознания виновности. Это скорее
          попытка навязать себе извне раскаяние, которое внутренне ощущается человеком
          недостаточно интенсивно, и таким путем, сообщить ему ту силу, какой оно и в
          настоящее время еще лишено.
          Но в чем заключается разница между сознанием виновности истерички и
          мужским сознанием, направленным внутрь человека. И как возникают самоупреки
          у истерички – все это пункты весьма важные, требующие точного разграничения.
          Когда женщина замечает на себе, что сна в каком-то случае нарушила основы
          нравственности, то она исправляет свою ошибку, сообразно предписаниям
          кодекса, и старается по возможности точнее исполнить их. Она стремится
          поставить на место своего безнравственного желания то именно чувство,
          которое рекомендуется кодексом для данного случая. Ей не приходит в голову
          мысль, что в ней кроется глубокое, внутреннее, постоянное влечение к пороку.
          Это ее не ужасает, она не стремится понять внутренние мотивы своего поступка
          с тем, чтобы вполне выяснить его содержание и свою истинную роль в данном
          факте. Она шаг за шагом приспособляется к требованиям нравственности. Это не
          переворот, вытекающий из целого, из идеи а постепенное улучшение от одного
          пункта к другому, от случая к случаю. Нравственный характер создается в
          женщине отдельными клочками, в мужчине, если он только добр, нравственный
          поступок вытекает из нравственного характера. В мужчине весь человек
          пересоздается одним обетом. Все, что может совершится, совершается только
          изнутри, переход к такому образу мыслей, который единственно в состоянии
          привести к святости, настоящей, но не искусственной. Вот почему
          нравственность женщины непродуктивна. Это доказывает, что женщина сама
          безнравственность, ибо только этика созидательна, она одна – творец вечного
          в человеке. Потому истеричные женщины не могут быть истинно гениальными.
          хотя бы внешним образом могло показаться значительно иначе (святая Тереза).
          Гениальность есть высшая доброта, высшая нравственность, которая всякую
          границу чувствует, как слабость и вину, как несовершенство и трусость.
          В связи с этим стоит вечно повторяемая и переходящая из уст в уста
          ошибка, что женщина обладает религиозным складом души. Женская мистика,
          поскольку она выходит за пределы простых суеверий, с одной стороны является
          мягко скрытой сексуальностью, как у многих спириток и теософок,
          отождествление возлюбленного с божеством было отмечено уже многими
          писателями, особенно Мопассаном, в лучшем романе которого Христос принимает
          в глазах жены банкира Вольтера черты "Милого друга", после него этой темы
          коснулся также Герхарт Гауптман в "Вознесении Ганнеле", с другой стороны эта
          мистика есть не что иное, как религиозность мужчины, усвоенная совершенно
          бессознательно и пассивно женщиной. Этой религиозности женщина
          придерживается с тем большей последовательностью, чем сильнее она
          противоречит ее истинным потребностям. Возлюбленный иногда превращается в
          Спасителя, или наоборот. Спаситель в возлюбленного (как известно, у многих
          монахинь). Все великие визионерки, о которых упоминает история (см. часть
          I), были истеричками. Самую значительную среди них, святую Терезу, не без
          основания называли "ангелом хранителем истеричек". Но если бы религиозность
          женщин была бы настоящей, истинной религиозностью, вытекающей из глубоких
          основ внутреннего существа, то женщины должны были бы что-нибудь создать в
          сфере религиозной мысли, но на самом деле они не проявили никакого
          творчества в этом направлении. Меня, вероятно, поймут, если я выражу разницу
          между мужским и женским credo в следующих словах: религиозность мужчины есть
          высшая вера в себя самого, религиозность женщины есть высшая вера в других.
          Остается еще одно только самонаблюдение, которое, как привыкли думать,
          развито в необычной степени у истеричек. Но то, что это самонаблюдение
          женщины есть не более и не менее, как наблюдение над женщиной со стороны
          мужчины, проникшего в самые глубокие основы ее сущности, ясно видно из того
          способа, каким Фогт добился самонаблюдения загипнотизированных, продолжая в
          широких размерах опыты предпринятые Фрейдом. Посторонняя мужская воля, путем
          влияния на загипнотизированную женщину, создает в ней самонаблюдателя,
          приводя ее в состояние "систематически суженного бодрствования". Но и вне
          внушения в обычной жизни истерички в ней наблюдается только тот мужчина,
          который насквозь пропитал ее существо. И поэтому то знание людей, которым
          обладают женщины, является результатом того, что они насквозь пропитались
          правильно понятым ими мужчиной. В пароксизме истерии исчезает это
          искусственное самонаблюдение под напором прорывающейся наружу истинной
          природы.
          Совершенно также обстоит дело и с ясновидением истерических медиумов,
          которое несомненно имеет место в действительности, но у которого так же мало
          общего с "оккультическим" спиритизмом, как и с гипнотическими явлениями. Как
          пациентки Фогта под влиянием энергичной воли внушителя отлично производили
          над собою самонаблюдение, так и ясновидящая под давлением грозном голоса
          мужчины, который может заставить ее все сделать, приобретает способность к
          телепатическим действиям, например, она покорно читает с завязанными глазами
          по книге, которую держат на далеком растоянии от нее, в чем я самым
          положительным образом убедился в бытность мою в Мюнхене. Дело в том, что в
          женщине воля к добру и истине не встречает того сопротивления в лице
          сильных, неискоренимых страстей, какое бывает у мужчин. Мужская воля скорее
          способна властвовать над женщиной, чем над мужчиной: он может в женщине
          осуществить нечто такое, чему в его собственном духовном мире противится
          целая масса вещей.
          В мужчине раздается протест против прояснения со стороны антиморальных
          и антилогичных элементов. Он не хочет одного только познания, он жаждет еще
          чего-то другого. Но над женщиной мужская воля приобретает такую
          непреодолимою силу, что мужчина в состоянии сделать женщину ясновидицей, в
          результате чего у нее отпадают всякие границы чувственности.
          Вот почему женщина более телепатична, чем мужчина. Она может скорее
          казаться безгрешной, чем он. Поэтому она, как ясновидица, может проявить
          нечто более изумительное, чем мужчина, конечно, только в том случае, когда
          она превращается в медиума, т. е. в объект, наиболее приспособленный
          воплотить в себе наиболее легким и совершенным образом волю мужчины к добру
          и истине. И Вала может кое-что знать, но только тогда, когда она осилена
          Вотаном. Здесь женщина сама идет навстречу мужчине, ибо ее единственная
          страсть – это быть под гнетом принуждения.
          Таким образом я исчерпал тему об истерии, по крайней мере, в тех
          пределах, в каких это необходимо было для целей настоящего исследования.
          Женщины, которые обыкновенно приводятся в качестве примеров женской
          нравственности, всегда истерички. Именно это педантичное соблюдение
          принципов нравственности, это строгое следование закону морали (будто бы
          этот закон является законом их личности! Нет, здесь скорее бывает обратно:
          закон, совершенно не считаясь с их личностью овладевает и всецело проникает
          в существо женщины) обнаруживает всю их лживость, всю безнравственность этой
          нравственности. Истерическая конституция есть смешная мимикрия мужской души,
          пародия на свободу воли, которую навлекает на себя женщина особенно в те
          моменты, когда она находится под сильным влиянием мужчины. Даже наиболее
          высоко стоящие женщины не что иное, как истерички. Если мы в них видим
          некоторое ослабление силы полового влечения, которое отличает их от других
          женщин, то это далеко не является результатом собственной мощи, заставившей
          противника сложить оружие в упорной борьбе. Но истерические женщины
          испытывают, по крайней мере, на себе силу мести своей собственной лживости и
          в этом смысле их можно (хотя и неправильно) назвать суррогатом той трагедии,
          на которую женщина во всех остальных отношениях совершенно неспособна.
          Женщина не свободна: она в конце концов вечно находится под гнетом своей
          потребности быть изнасилованной мужчиной, как в своем лице, так и в лице
          других. Она находится под неотразимым влиянием фаллоса и нет для нее
          спасения от рокового действия его даже в том случае, когда дело еще не
          доходит до полового общения. Высшее, до чего женщина может дойти – это
          смутное чувство своей несвободы, слабое предчувствие нависшего над ней рока,
          но это уже будут последние проблески свободного, умопостигаемого субъекта,
          жалкие остатки врожденной мужественности, которые сообщают ей путем
          контраста ощущение (правда, слабое) необходимости, ибо абсолютной женщины
          нет. Но ясное сознание своей судьбы и того принуждения, которое вечно
          тяготеет над ней, совершенно недоступно для женщины: только свободный
          человек может познать свой фатум, так как он не всецело поглощен
          необходимостью, а известной частью своею существа он стоит вне своей судьбы
          и над ней в качестве объективного наблюдателя и борца. Убедительное
          доказательство человеческой свободы заключается в том, что человек в
          состоянии был дойти до понятия причинности. Женщина именно потому и считает
          себя не связанной, что она связана по рукам и ногам: она не страдает от
          страсти, так как она – сама страсть. Только мужчина может говорить о "dura
          necessitas", кроющейся в нем, только он в состоянии постичь концепцию Мойры
          и Немезиды, только он мог создать Парк и Норн: ибо он не только
          эмпирический, обусловленный но и умостигаемый, свободный субъект.
          Но как уже было сказано: если женщина начинает смутно чувствовать свою
          детерминированность, то этого еще никак нельзя назвать ясным сознанием,
          постижением, пониманием, ибо для последнего необходима воля к своему
          собственному "я". Это состояние так и обрывается на тяжелом темном чувстве,
          ведущем к отчаянному самотерзанию, но оно никогда не доводит женщину до
          решимости начать войну, ту войну, которая в себе самой кроет возможность
          победы. Женщины неспособны осилить свою сексуальность, которая поработила их
          на веки. Истерия была движением обороны против пола. Если бы эта борьба
          против собственной страсти велась честно и серьезно, если бы поражение этой
          страсти было искренним желанием женщины, то все было бы вполне возможно для
          нее. Но истерия это именно то, что так желательно самим истеричкам: они
          никогда серьезно не пытаются выздороветь. Лживость этой демонстрации против
          рабства обусловливает ее безнадежность. Лучшие экземпляры женского пола
          могут отлично сознавать, что это рабство обязательно для них только потому,
          что они это сами желают, вспомните Юдифь Геббеля и Кундри Вагнера. Но и это
          не дает еще им достаточно сил, чтобы серьезно обороняться от этого
          принуждения: в последний момент они все еще целуют того мужчину, который их
          насилует, и рабски подчиняются воле того мужчины, который медлит еще своими
          ласками. Над женщиной как бы тяготеет проклятие. Временами она может
          чувствовать всю тяжесть этого гнета, но она никогда не освободится от него,
          так как этот гнет мучительно сладок для нее. Ее крик и неистовство в основе
          неискренни, не настоящие. Сильнее всего она жаждет этого проклятия именно
          тогда, когда притворяется, будто ведет отчаянную борьбу против него.

          x x x

          Итак, длинный ряд выставленных мною положений, в которых выражается
          отсутствие у женщины какого-нибудь врожденного, неотъемлемого отношения к
          ценностям, остался нетронутым. Ни одного из этих положений не пришлось взять
          обратно или даже только ограничить. Их не в состоянии были опровергнуть все
          те качества, которые так сильно превозносятся под видом женской любви,
          женской набожности. женской стыдливости, женской добродетели. Они выдержали
          также сильнейший напор со стороны огромной армии истерических подделок под
          преимущество мужчины. Не одним только мужским семенем, которое оплодотворяет
          и производит сильный перелом в женщине, только что вступившей в брак, но и
          сознанием мужчины, даже его социальным ДУХОМ пропитывается она с самого
          раннего детства своего: под влиянием всех этих моментов женщина (конечно,
          восприимчивая)совершенно Преображается в самых глубоких основах своей
          сущности. Этим объясняется тот факт, что все качества, которые свойственны
          исключительно мужскому полу и совершенно чужды женскому, тем не менее
          проявляются в женщинах благодаря рабскому подражанию мужчине. Отсюда понятны
          будут все бесчисленные ошибки людей, которые говорили о высшей женской
          нравственности.
          Но эта поразительная рецептивность женщины все еще остается одним
          только изолированным фактом опыта. Теоретические задачи нашего исследования
          требуют установления прочной связи между этой рецептивностью и всеми прочим
          положительными и отрицательными качествами женщины. Что общего между легкой
          формируем остью женщины и ее влечением к сводничеству, что общего между
          сексуальностью и лживостью? Почему все это сосредоточивается в женщине
          именно в подобном соединении?
          Необходимо еще обосновать, каким образом женщина в состоянии все это
          воспринять в себя. Откуда эта лживость, благодаря которой женщина
          приписывает себе веру в то, что она переняла от других, обладание тем, что
          она лишь от них получила, бытие того, чем она только стала с помощью других?
          Чтобы дать ответ на все поставленные вопросы, необходимо в последний
          раз свернуть с прямом пути нашего исследования. Нетрудно будет вспомнить,
          что мы находили глубокое различие и вместе с тем нечто глубоко сродственное
          между животным узнаванием, этим психическим эквивалентом
          всеобще-органической способности к упражнению, и человеческой памятью. В то
          время, как оба они являются вечным продолжением влияния одного
          временно-ограниченном впечатления, человеческая память в отличие от
          непосредственного пассивного узнавания находит выражение своей сущности в
          активном воспроизведении прошедшего. В дальнейшем мы отличали индивидуацию,
          которая присуща всему органическому, от индивидуальности – черты
          исключительно человеческой. Наконец, явилась необходимость строго
          разграничить половое влечение и любовь, причем опять-таки только первое
          можно было приписать также и нечеловеческим существам. Тем не менее оба они
          оказались глубоко родственными, как в самых низменных, так и в самых
          возвышенных проявлениях своих (как стремление к собственному увековечению).
          Стремление к ценности неоднократно признавалась чертой, характерной для
          человеческого существа, животным же мы приписывали только стремление к
          наслаждению и одновременно отказывали им в понятии ценности. Существует
          известная аналогия между наслаждением и ценностью, но вместе с тем эти оба
          понятия в основе своей глубоко различны: к наслаждению стремятся, к ценности
          необходимо стремиться. Оба эти понятия самым неосновательным образом
          смешиваются. Отсюда отчаянная путаница, которая так долго уже господствует в
          психологии и этике. Но подобное смешение существовало не только относительно
          понятий ценности и наслаждения. Не лучше обстояло дело и с понятиями
          личности и лица, узнавания и памяти, полового влечения и любви: все эти
          противоположные понятия совершенно не различаются, и что еще удивительнее,
          почти одними и теми же людьми, с теми же теоретическими воззрениями и как
          будто с намерением стереть всякое различие между человеком и животным.
          Большей частью оставляют без внимания и дальнейшие различия, которые мы
          сейчас затронем. Узость сознания есть свойство животного, свойство человека
          – активная внимательность. Эти свойства содержат нечто общее, но вместе с
          тем и нечто глубоко различное. То же можно сказать и относительно обычного
          смешения понятий влечения и воли. Влечение свойственно всем живым существам,
          но у человека к нему присоединяется воля, которая вполне свободна и которая
          не является психологическим фактом, так как она лежит в основе всех
          психологических переживаний. В том, что люди совершенно отождествляют
          влечение и волю, заключается вина не одного только Дарвина, ее следует в
          одинаковой степени приписать, с одной стороны, неясному, общему,
          натурфилософскому, с другой стороны, чисто этическому понятию воли у Артура
          Шопенгауэра.
          Я сопоставляю:
          Также Только
          животным,вообще всем орга– человеку, точнее мужчине,
          низмам присущи: свойственны:
          индивидуация; индивидуальность;
          узнавание; память;
          наслаждение; ценность;
          половое влечение; любовь;
          узость сознания; внимание;
          влечение, воля.
          Из этой таблицы видно, что рядом с каждым отдельным свойством, присущим
          всему органическому, у человека находится еще одно свойство, родственное с
          первым, но стоящее значительно выше его. Стародавнее тенденциозное
          отождествление этих обоих рядов с одной стороны, необходимость строго
          различать отдельные члены этих рядов с Другой стороны, указывают на нечто
          общее, связывающее члены одного ряда с членами другого, но вместе с тем
          выражают и глубокое различие между ними. Прежде всего здесь создается
          представление, что в человеке воздвигается какая-то надстройка из высших
          качеств на фундаменте соотносительных низших свойств. Это обстоятельство
          невольно наводит нас на мысль об одном учении индийского эзотерического
          буддизма, об его теории о "волнах человечества". Одновременно кажется, что
          на каждое исключительно животное качество накладывается в человеке другое
          свойство, родственное первому, но принадлежащее к высшей сфере. Это явление
          можно сравнить с соединениями различных колебаний между собою: упомянутые
          низшие качества никогда не отсутствуют в человеке, но к ним присоединяется в
          нем еще нечто другое. Но что представляет собою это новоприсоединенное? Чем
          оно отличается от другого? В чем заключаются черты сходства между ними?
          Приведенная таблица ясно показывает, что существует глубокое сходство между
          двумя членами левого и правого ряда, стоящими на одинаковой высоте. Вместе с
          тем из этой же таблицы отчетливо обнаруживается, что все члены каждого ряда
          тесно связаны между собою. Откуда это поразительное соответствие при
          одновременном существовании непроходимого различия?
          Черты, отмеченные на левой стороне таблицы, являются фундаментальными
          качествами, присущими всякой животной (и растительной) жизни. Это жизнь
          отдельных индивидуумов, но не сплоченных масс. Она проявляется как некоторое
          влечение для удовлетворения своих потребностей, в особенности же, как
          половое влечение в целях размножения рода. Индивидуальность, память, волю,
          любовь можно признать качествами другой жизни, которая имеет известное
          сходство с органической жизнью, но которая toto coelo от нее отличается.
          Та глубоко верная идея, с которой мы тут же встречаемся, есть идея
          вечной, высшей, новой жизни религий, в частности, христианства, Кроме
          органической, человек участвует еще в другой жизни, в духовной. Как та жизнь
          питается земной пищей, эта жизнь требует духовной пищи (символ тайной
          вечери). Как та имеет момент рождения и смерти, так и эта знает момент
          обоснования – нравственное возрождение человека, "воскресение", и момент
          гибели: окончательное погружение в безумие и преступление. Как та
          определяется извне причинными законами природы, так и эта связывается
          изнутри нормирующими императивами. Та, в органической сфере своей,
          целесообразна, эта, в своем бесконечном неограниченном величии, совершенна.
          Свойства, перечисленные в левом столбце приведенной таблицы, присущи
          всякой низшей форме жизни: члены правой колонны суть соответственные знаки
          вечной жизни. Провозвестники высшего бытия, в котором человек , и только он,
          принимает участие. Вечное смешение и вечно возобновляемые попытки
          разграничения этих обоих рядов высшей и низшей форм жизни составляют
          основную тему всякой истории человеческого духа: это – мотив мировой
          истории.
          В этой второй форме жизни можно узнать нечто такое, что получило свое
          развитие уже при наличности прежних качеств человека. Мы не будем вдаваться
          в разбор этого вопроса. Но тут же следует сказать, что более вдумчивый
          глубокий взгляд откажется признать за этой чувственной бренной жизнью роль
          создателя другой высшей, духовной вечной жизни. Совершенно наоборот.
          Сообразно смыслу предыдущей главы, следует видеть в первой лишь проекцию
          второй на чувственность, ее отражение в царстве необходимости, ее падение,
          понижение, грехопадение. Если я не убиваю мухи, которая причиняет мне
          неприятное ощущение, то в этом сказываются последние проблески идеи вечной
          жизни во мне. Если мы таким образом дошли до глубочайшей идеи человечества,
          в которой оно впервые постигло истинную сущность свою, до идей грехопадения,
          то тут возникает вопрос, почему люди совершают этот грех? Ведь сообразно
          смыслу приведенной нами таблицы то, что исчезает и разрушается, остается в
          известном смысле самим собою, эмпирической реальностью, ограниченным началом
          всего живого. Тут только наше исследование предстало перед лицом единственно
          существующей проблемы, на которую ни один человек не осмелился еще дать свой
          ответ, проблемы, которой ни один живой человек не в состоянии разрешить. Это
          – загадка мира и жизни, стремление вне пространственного в пространство,
          вневременного в пределы времени, духа в материю, это есть отношение свободы
          к необходимости, отношение между "что-то" и "ничто", отношение Бога к черту.
          Мировой дуализм непостижим. Он мотив грехопадения, изначальная загадка. В
          нем заложены основа, смысл и цель падения из вечного бытия в преходящую
          жизнь, низвержения вневременного в земную временность, никогда
          непрекращающиеся желания совершенно невинного впасть в вину.
          Я не могу понять, почему я подвержен наследственному греху, почему
          свободное становится несвободным, почему чистое – грязным, каким образом
          может грешить совершенное.
          Но очень легко доказать, что этого не в состоянии понять не только я,
          но и всякий другой человек. Свой грех я только тогда могу познать, когда я
          больше его не совершаю, и наоборот: я не совершаю его с того момента, когда
          вполне познал его. Поэтому я не могу понять жизни, пока я нахожусь в ней.
          Время является для меня неразрешимой загадкой, пока я в нем существую, пока
          я еще полагаю его. Я постигну его сущность, когда мне удастся его одолеть.
          Только смерть может показать нам смысл жизни. Не было еще ни одного момента,
          когда я не стремился бы также и к небытию, но как это желание могло бы
          превратиться для меня в объект исследования, в предмет познания? Бели мне
          уже удалось что-нибудь познать, то я уже несомненно стою вне этого: моя
          греховность не поддается моему постижению, так как я все еще грешен. Вечная
          жизнь и высшая жизнь не следуют друг за другом – они параллельны, и
          предсуществование добра находится лишь в определенном отношении к ценности
          его.
          Теперь пора определенно сказать: абсолютная женщина, которая лишена
          индивидуальности и воли, которая непричастна к ценности и любви, совершенно
          исключена из того высшего, трансцендентного, метафизического бытия.
          Умопостигаемое, сверхэмпирическое существо мужчины возвышается над материей,
          временем и пространством. В нем Достаточно преходящего, но и много
          бессмертного. Он располагает возможностью выбирать между обеими из них:
          между одной жизнью,
          которая прекращается вместе с земной смертью, и другой, для которой
          смерть является лишь возрождением в совершенной чистоте. Глубочайшая воля
          мужчины направлена на это совершенное, вневременное бытие на абсолютную
          ценность: она тождественна с потребностью к бессмертию. Так как женщина не
          ощущает никакой потребности в дальнейшем существовании своей личности, то
          отсюда ясно; в ней нет ни одного элемента той вечной жизни, которую хочет и
          должен утвердить мужчина в противовес своему жалкому отражению в мире
          чувственности. Каждый мужчина стоит в каких-нибудь отношениях к идее высшей
          ценности, к идее абсолютного, к идее той совершенной свободы, которой он,
          как личность детерминированная, еще не обладает, но которую он в состоянии
          достичь, так как дух властвует над природой. Такое отношение есть отношение
          к идее, к божеству. Жизнь на земле ведет его к конфликту и разрыву с
          абсолютным, но душа стремится вырваться из этой грязи, из когтей
          наследственного греха.
          Как любовь родителей не была чистой любовью к идее, а являлась в
          большей или меньшей степени лишь чувственным воплощением ее, точно также и
          сын, который является предметом этой любви, хочет, пока он жив, не одной
          только вечной, но и временной жизни. Мы ужасаемся при мысли о смерти,
          боремся с ней, цепко впиваемся в наше земное существование. Этим мы
          доказываем, что когда мы родились, мы хотели родиться, если и теперь, после
          рождения, мы все снова хотим рождаться на этот свет. Человек, который не
          испытал бы никакого страха при мысли о земной смерти, умер бы в то же
          мгновение, ибо он был бы исполнен одной только воли к вечной жизни. Ее-то
          должен и может осуществить в себе каждый человек: она, как и всякая жизнь,
          себя создает.
          Но так как каждый мужчина стоит в каком-нибудь отношении к идее высшей
          ценности, не доводя себя до состояния полнейшей преданности этой идее, то
          отсюда ясно, что нет ни одного мужчины, который был бы счастлив. Счастливы
          только женщины. Ни один мужчина не чувствует себя счастливым, ибо каждый
          находится в определенном отношении к идее свободы, будучи несвободным в
          своей земной жизни. Счастье является уделом или совершенно пассивного
          существа, как женщины, или совершенно активного, как божество. Счастье есть
          не что иное, как чувство совершенства, но это чувство совершенно чуждо
          мужчине. Только женщины способны видеть в себе олицетворение совершенства. У
          мужчины всегда есть проблемы в прошлом и задачи впереди, проблемы имеют свои
          корни в прошедшем, область задач – будущность. Для женщины и само время ни
          на что не направлено, оно лишено для нее смысла: нет женщины, которая
          поставила бы себе вопрос о цели своего существования. Только одноизмеримость
          времени является выражением того, что эта жизнь должна и может приобрести
          известный смысл.
          Счастье для мужчины было бы совершенно тождественно полной, чистой
          активности, совершенной свободе, но оно не должно содержать в себе ни
          одного, даже самого незначительного намека на несвободу, ибо вина человека
          растет по мере дальнейшего расхождения с идеей свободы. Земная жизнь
          является для него сплошным страданием. Это и совершенно естественно, так как
          в ощущении человек всегда пассивен, так как он подвержен действию аффекта и
          так как, кроме формировки опыта. существует еще также материя. Нет человека,
          который не нуждался бы в восприятии. Без него не может обойтись и гениальный
          человек, хотя бы он решительнее и быстрее других людей заполнил, пронзил его
          всем духовным содержанием своего "я", хотя бы он и не нуждался в
          последовательной индукции для постижения идеи какой-нибудь вещи.
          Рецептивность не удастся стереть с лица земли. Здесь не поможет и физический
          насильственный переворот: в чувственном ощущении человек остается пассивным.
          Его спонтанность и свобода проявляются впервые в суждении и в той форме
          универсальной памяти, которая воспроизводит для воли индивидуума все
          переживания прошлого. Любовь и духовное творчество является для мужчины лишь
          приближением к высшей спонтанности, кажущимся осуществлением совершенной
          свободы. Они именно и доставляют ему смутное предчувствие счастья, близость
          которого в подобные моменты вызывает в нем, правда, ненадолго, душевный
          трепет. Для женщины, которая не может быть глубоко несчастной, счастье
          является пустым звуком: понятие счастье было создано мужчиной, несчастным
          мужчиной, хотя он никогда не находит полной, адекватной реализации его.
          Женщина не стыдится показывать другим свое несчастье: ибо это несчастье не
          глубоко, не истинно, ибо она не чувствует за собою никакой вины. Более всего
          далека она от вины своего земною существования, которым воплощается в идее
          наследственного греха.
          Последним и абсолютным доказательством полнейшего ничтожества женской
          жизни, совершенного отсутствия в ней высшего бытия, является тот особый
          способ, каким женщины покушаются на самоубийство. Их самоубийство неизменно
          сопровождается мыслью о других людях: что они будут думать об этом, как они
          будут сожалеть, печалиться или досадовать.
          Этим я не хочу сказать, что в момент самоубийства она не проникается
          сознанием глубоком несчастья, которое, по ее мнению, совершенно незаслуженно
          терзает ее. Совершенно напротив. В этот именно момент ее всецело охватывает
          чувство глубокой жалости к себе самой, но этa жалость всецело укладывается в
          рамки выставленной нами схемы, согласно которой она представляет собою не
          что иное, как способность плакать вместе с другими над объектом их
          сострадания, иными словами, способность совершенно перестать быть субъектом.
          Да и как могла бы женщина приписать себе определенное несчастье в то время,
          как она совершенно неспособна иметь свою судьбу? Самым ужасным и вместе с
          тем наиболее убедительным доказательством бессодержательности, пустоты и
          ничтожества женщин является тот факт, что они даже в момент ближайший к
          смерти не в состоянии дойти до проблемы жизни, своей жизни: ибо высшая жизнь
          личности не может найти своей реализации в них.
          Теперь мы можем ответить на вопрос, который в начале этой второй части
          был выдвинут в качестве основной проблемы нашего исследования – на вопрос о
          значении бытия мужчин и бытия женщин. У женщин нет ни существования, ни
          сущности, они не существуют, они – ничто. Человек либо мужчина, либо
          женщина, другими словами, он либо кто-нибудь, либо никто.
          Женщина не является частью онтологической реальности. Поэтому она не
          имеет никакого отношения к вещи в себе, которая, при более глубоком
          проникновении в сущность предмета, совершенно тождественна с абсолютным, с
          идеей, с Богом. Мужчина в своей актуальности, в своей гениальности верит в
          вещь в себе. Она является для него абсолютным, величайшим понятием о
          действительной ценности. Тогда он философ. Или она – чудесная, сказочная
          страна его снов, царство абсолютной красоты. Тогда он художник. Но та и
          другая вера в основе своей – одно и то же.
          Женщина лишена отношения к идее: она не утверждает, но и не отрицает
          ее. Она – ни нравственна, ни безнравственна. У нее нет, говоря
          математическим языком, определенного знака. Она лишена всякого направления:
          ни добра – ни зла, ни ангел – ни черт, она не эгоистична (поэтому она
          кажется альтруисткой). Она столь же аморальна, сколь и алогична. Всякое же
          бытие есть бытие моральное и логическое. Итак, у женщины нет бытия.
          Женщина лжива. В животном так же мало метафизической реальности, как и
          в истинной женщине, но животное не говорит, а потому и не лжет. Для того,
          чтобы уметь сказать правду, надо обладать некоторым бытием, ибо истина
          п

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)