Пол и характер 3

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)

          Часть 3

          сеобщих законов, имеющих
          глубокое значение. Практическое указание, какое даст наш ответ, не является
          максимом нравственного поведения, которое должно или может регулировать
          будущий опыт, это, только выведенные из прошлого опыта технические правила
          для социально-диетического пользования. Я поступаю так на том основании, что
          здесь еще не хочу устанавливать мужского и женского типов, чем занимается
          вторая часть иследования. Это предварительное расследование должно только
          привести те характерологические выводы из принципа половых промежуточных
          форм, которые имеют для женского вопроса известное значение.
          Из предыдущего довольно ясно, как мы применим наши принципы. Именно: у
          каждой женщины потребность и способность к эмансипации основана на имеющейся
          у нее части М. Понятие эмансипации очень растяжимо. Увеличить его неястность
          было в интересах тех, кто пользуясь словом, часто преследовал практические
          цели, не предпринимая теоретического рассмотрения предмета. Под эмансипацией
          женщины я во все не понимаю таких, например, фактов, как полное ведение
          домашнего
          хозяйства, причем супруг больше похож на бессловесное животное, не
          причисляю сюда и храбрости пойти ночью без провожатого по опасным местам. Не
          отношу я к эмансипации пренебрежения общепринятыми обычаями, которые почти
          запрещают женщине жить одной, посещать
          мужчину, самой или другим в ее присуствии затрагивать темы о половой
          любви. Сюда не относятся также попытки к самостоятельному
          существованию, посещение университета, консерватории или учительского
          института. Есть, вероятно, еще много фактов, которые без всякого разбора
          прикрываются большим щитом эмансипационного движения. Эмансипация, которую я
          имею в виду, не есть также желание добиться одинаковом положения с мужчиной.
          Для нашей попытки осветить женский вопрос проблематично является лишь
          желание женщины внутренне сравняться с мужчиной, достичь его духовной и
          нравственной свободы, его интересов, его творческой силы. Я здесь буду
          утверждать, что у Ж нет никакой потребности и сообразно с этим способности к
          пикой эмансипации. Все действительно стремящиеся к эмансипации, все
          знаменитые и духовно выдающиеся женщины всегда выказывают многочисленные
          мужские черты характера, а при более внимательном наблюдении в них заметны
          анатомические мужские признаки, приближающие их к мужчине.
          Только из числа явно выраженных половых промежуточных форм, можно
          сказать половых средних ступеней, причисляемых обычно к "женщинам", выходят
          те женщины прошлого и настоящего, имена которых приводят защитники (мужчины
          и женщины) стремлений к эмансипации для доказательства женских способностей.
          Первая исторически известная женщина, Сафо, отличается обратно половыми
          признаками. От нее даже исходит обозначение половых сношений среди женщин
          сафическая, лесбийская любовь. Здесь видно, как важны для нас выводы III и
          IV главы при решении женского вопроса. Находящийся в нашем распоряжении
          характерологический материал о так называемых "значительных женщинах", т.е.
          de facto эмансипированных, настолько темен, толкование его приводит к такой
          массе возражений, что мы не надеемся с его помощью удовлетворительно решить
          данный вопрос. У нас не было бы принципа, посредством которого можно, не
          допуская двусмысленности, установить положение человека между М и Ж. Такой
          принцип найден, однако, в законе полового прияжения между мужчиной и
          женщиной. Его применение к проблеме гомосексуальности показало, что женщина,
          чувствующая половое влечение к другой женщине – наполовину мужчина. Но этим
          для каждого отдельного исторического случая уже доказан тезис, что степень
          эмансипированности женщины совпадает со степенью ее мужественности. Сафо
          лишь начинает ряд женщин, внесенных в список женских знаменитостей, и все
          они при этом или гомосексуальны, или, по крайней мере, бисексуальны.
          Филологи ревностно старались очистить Сафо от подозрения в действительно
          существовавших у нее любовных сношениях с женщинами и объяснить их простой
          дружбой, как будто такой упрек, если б он был справедливым, мог быть
          оскорбителен для женщин в нравственном смысле. Напротив, во второй части
          будет ясно доказано, что гомосексуальная любовь гораздо более возвышает
          женщину, чем гетеросексуальная. Здесь пока достаточно заметить, что
          склонность к лесбийской любви в женщине есть следствие ее мужественности, а
          последняя является условием ее более высшей структуры. Екатерина II,
          шведская королева Христина, на основании одного указания высокоодаренная
          слепая и глухонемая Лаура Бриджмэн, безусловно Жорж Санд были отчасти
          бисексуальны частью даже исключительно гомосексуальны, точно так же, как
          многие женщины и девушки с заметным дарованием, с которыми я имел случай
          познакомиться.
          Что касается большого числа тех эмансипированных женщин, относительно
          которых нет никаких указаний об их склонности к лесбийской любви, то и здесь
          мы почти всегда располагаем другими признаками, доказывающими, что когда я
          говорю о мужественности всех женщин, имена которых с известным правом
          приводятся как доказательство женской даровитости, то это вовсе не
          произвольное утверждение и небессердечный, желающий все приписать мужскому
          полу, алчный эгоизм. Ведь дело в том, что как бисексуальные женщины состоят
          в половых сношениях с мужественными женщинами или с женственными мужчинами,
          так и гетеросексуальные женщины обнаруживают свое содержание мужественности
          тем, что дополняющий их мужчина не вполне настоящий. Из многих "связей" Жорж
          Санд самая известная – с Мюссе, жен-ственнейшим лириком, какого только знает
          история, и с Шопеном, которого можно назвать единственным женским
          композитором, настолько он женственен. Виктория Колонна менее известна по
          своему поэтическому творчеству, чем по тому почитанию, которое питал к ней
          Микельанджело, состоявший в эротических связях только с мужчинами.
          Писательница Даниель Стерн была возлюбленной Франца Листа, в жизни и
          творчестве которого есть несомненно что-то женское, дружба которого с
          Вагнером, тоже не вполне мужественным, во всяком случае, склонным к
          педерастии, заключает в себе столько же гомосексуальности, как и
          мечтательная любовь к Вагнеру баварского короля Людвига II. Весьма вероятно,
          что Жермена де Сталь, книгу которой о Германии следует считать самой
          значительной из всех, написанных женщинами, находилась в гомосексуальной
          связи с учителем своих детей Августом Вильгельмом Шлегелем. Мужа Клары
          Шуман, судя только по лицу, можно было бы признать в известные периоды жизни
          более приближающимся к женщине, чем к мужчине, да и в музыке его много, хотя
          и не всегда, женственности. Там, где указания о людях, с которыми у женщин
          бывали половые сношения, отсутствуют, или где такие лица вообще не названы,
          там их вполне заменяют сообщения о внешности знаменитых женщин. Они
          покакзывают, насколько мужественность этих женщин выражена в их лице и
          фигуре и подтверждают таким образом, точно так же как и дошедшие до нас
          портреты некоторых из них, справедливость высказанного мнения. Говорят,
          например, о широком, могучем лбе Джордж Элиот; "ее движения и мимика были
          резки и определенны, но им не доставало грациозной, женственной мягкости".
          Мы знаем о "редком, одухотворенном лице Лавинии Фонтана, которое нравилось
          нам каким-то особенно странным образом". Черты лица Рашели Рюйш "носят почти
          определенный мужской характер". Биограф оригинальной поэтессы Аннет фон
          Дросте – Гюльсгоф сообщает о ее "тройной, как у эльфа, нежной фигуре", а
          лицо ее по своему выражению строгой мужественности отдаленно напоминает
          черты Данте. Писательница и математик Софья Ковалевская, подобно Сафо,
          обладала ненормально короткими волосами, они были у нее еще короче, чем
          обычно у современных поэтесс и студенток, которые неизменно призывают ее в
          качестве свидетельницы, когда речь заходит о духовных способностях женщин. А
          кто в лице выдающейся художницы Розы Бонер найдет хоть одну женскую черту,
          тот просто будет обманут звуком ее имени. Знаменитая Елена Петровна
          Блаватская имеет также очень мужественную наружность. О живущих и
          действующих эмансипированных женщинах я умышленно не упоминаю, хотя
          собственно они-то и побудили меня высказать некоторые мысли и вполне
          подтвердили мое мнение, что настоящая женщина не имеет ничего общего с
          "женской эмансипацией". Исторические иследования должны отдать полную
          справедливость народной поговорке, задолго предрешившей результаты: "Волос
          долог да ум короток". Эти слова вполне согласовываются с действительностью,
          если вспомнить сделанное во II главе ограничение.
          А что же касается эмансипированных женщин, то относительно них можно
          сказать следующее: только мужчина, заключенный в них, хочет
          эмансипироваться.
          Гораздо большее основание, чем это обычно думают, имеет тот-факт, что
          женщины-писательницы очень часто берут мужские псевдонимы. Они чувствуют
          себя почти так же, как мужчины, а у таких личностей, как Жорж Санд, это
          вполне совпадает с их склонностью к мужскому платью и мужским занятиям.
          Мотив, побуждающий к выбору мужского псевдонима, основан на том чувстве, что
          только такое мужское имя соответствует собственной природе женщины. Он не
          может корениться в желании обратить на себя большее внимание и получить
          признание со стороны общественного мнения. Ибо то, что создано женщинами,
          возбуждало до сих пор, вследствие связанной с этим половой пикантности,
          гораздо больше внимания, чем при равных условиях, творчество мужчин. К
          созданиям женщины всегда относятся более снисходительно, не предъявляя к ним
          глубоких требований. Если произведение было хорошо, ему всегда давали
          несравненно высшую оценку, чем в том случае, когда мужчина создал бы нечто
          совершенно подобное. Это в особенности наблюдается теперь: женщины постоянно
          достигают большей известности за произведение, которое вряд ли было бы
          отмечено, если бы оно было созданием мужчины. Пора наконец обособить и
          разъединить эти явления. Пусть возьмут для сравнения, как масштаб, создания
          мужчин, которые ценятся историей литературы, философией, наукой и
          искусством, и сейчас же увидят, какое довольно значительное число женщин,
          считаемых духовно-одаренными натурами, тотчас же съежится самым плачевным
          образом. Правда, нужно иметь много благосклонности или нерешительности,
          чтобы придавать хоть частицу значения таким женщинам, как Анжелика Кауфман,
          м-м Лебрен, фернан Кабал-леро, Гросвита фон Гандерсгейм, Мари Сомервилль,
          Джорж Эджертон, Елизавета Баррет-Браунинг, Софи Жермен, Анна Мария Шурман
          или Сибилла Мериан. Я не говорю уже о том, насколько высоко ценятся женщины,
          приведенные раньше, как пример viragines(мyжecтвeнныx женщин, какова
          например Дросте-Гюльсгоф). Я не буду разбирать размер тех лавров, которые
          пожинают современные художницы. Достаточно общего утверждения, что ни одну
          из всех высокоодаренных жен-щин(даже самых мужественных) нельзя сравнить с
          мужскими гениями пятого и шестого разряда, каковы, например, Рюккерт среди
          поэтов, ванДейк в живописи и Шлейермахер в философии.
          Если мы оставим пока в стороне истерических визионерок, каковы,
          например, сибиллы, дельфийские пифии, Буриньон и Клеттенберг, Жанна де ла
          Мотт-Гюон, Иоанна Саускот, Беата, Стурмин или святая Тереза, то все-таки
          останутся такие явления, как, например, Мария Башкирцева. Она (посколько я
          могу вспомнить ее портрет) была, правда, выдающегося женственного сложения.
          За исключением лба, который произвел на меня впечатление мужественности. Но
          кто видел в Salles des entagers парижского Люксембурга ее картины,
          повешенные рядом с картинами ее возлюбленного Бастиен-Лепажа, тот знает, что
          она не менее совершенно переняла его стиль, как Оттилия почерк Эдуарда в
          гетевских "Wahlverwandschaften". Очень длинный список образуют еще те
          случаи, когда свойственный всем членам семьи талант, случайно с большой
          силой проявляется в женщине. Не нужно, конечно, считать ее гениальной, ибо
          только талант передается по наследству, но не гений. Маргарета ван Эйк,
          Сабина фон Штейнбах являются здесь образцами длинного ряда художниц; о них
          Эрнест Гуль, чрезвычайно благосклоный ко всем занимающимся искусством
          женщинам, говорит следующее: "Нам определенно известно, что они направлялись
          в искусстве отцом, матерью или братом, другими словами причину их
          художественного призвания нужно искать в их собственной семье. Есть сотни
          женщин, о которых история умалчивает, ставших художницами именно благодаря
          подобному влиянию". Чтобы оценить значение этих цифровых данных, нужно
          принять во внимание, что Гуль говорит перед этим приблизительно о тысяче
          имен известных нами художниц.
          Этим я оканчиваю исторический обзор эмансипированных женщин. Он вполне
          установил, что настоящая потребность к эмансипации и истинная к ней
          способность предполагает в женщине мужественность.
          Ведь огромное число женщин, которые, наверно, меньше всего жили
          искусством или наукой, у которых это занятие заменяет обычное "рукоделие" и
          в безмятежной идиллии их жизни обозначает только препровождение времени –
          затем все те женщины, у которых умственная или художественная деятельность
          представляет только напряженное кокетство перед лицами мужском пола, эти две
          болящие группы должны быть исключены из чистом научного исследования. Все
          остальные выказывают при ближайшем рассмотрении все признаки половых
          промежуточных форм.
          Если потребность в освобождении и в одинаковом с мужчиной положении
          свойственна только мужественным женщинам, то совершенно справедлив
          индуктивный вывод, что Ж не чувствует никакой потребности к эмансипации,
          хотя это положение выведено только из рассмотрения единичных исторических
          фактов, а не из психических свойств Ж. Такой приговор об эмансипации женщин
          мы выводим, став на ги-гиническую (на этическую) точку зрения, по которой
          практическая жизнь применяется к естественной склонности индивидуумов.
          Бессмысленность стремлений к эмансипации заключается в движении, в агитации.
          Благодаря ей, не говоря о мотивах тщеславия и уловления мужчин, при большой
          склонности к подражанию, начинают учится, писать и т.д. женщины, вовсе не
          имеющие к этому врожденной склонности. Так как действительно существует
          большое число женщин, стремящихся по известной внутренней потребности к
          эмансипации, то от них и переходит и на других потребность к образованию, а
          это уже создает моду, и в конце концов, смешная агитация женщин заставляет
          верить в справедливость того, что у хозяйки служит лишь средством для
          демонстрации против мужа, у дочери тем же против материнской власти.
          Практической вывод из всего предыдущего, вовсе не ставя его основанием
          законодательства (хотя бы в силу расплывчатости), можно сделать такой:
          свободный доступ ко всему, устранение всех препятствий с пути тех, истинные
          душевные потребности которых всегда в соответствии с их физическими
          строением толкают их к мужскому занятию, – для женщин с мужскими чертами. Но
          долой все партийное образование, долой ложное революционизирование, долой
          женское движение, порождающее столько противоестественных, искусственных в
          основе своей, лживых стремлений.
          Долой нелепую фразу о "полном равенстве"! Самая мужественная женщина
          имеет едва ли больше 50% М и только этому чистому содержанию она и обязана
          всей своей значительностью, иначе говоря, всем, что она при случае могла бы
          значить. Ни в коем случае нельзя, как это, по-видимому, делает немало умных
          женщин, из некоторых (как было замечено, не типичных) отдельных случайно
          собранных впечатлений, указывающих скорее на превосходство женского пола, а
          не на равенство, делать общие заключения, как это предложил Дарвин, сравнить
          вершины обоих полов. "Если бы составить список самых значительных мужчин и
          женщин в области поэзии, живописи, ваяния, музыки, истории естествоведения и
          философии, приведя по каждому предмету по полдюжины имен, то оба списка
          нельзя бы было сравнивать друг с другом".
          Желание феминисток сравнивать такие списки сделалось бы еще меньше, чем
          это было до сих пор, если б они заметили, что при внимательном рассмотрении
          лица женского списка доказывают только мужественность гения.
          Обычное возражение, которое обыкновенно делают, состоит в том, что
          история ничем не доказывает, так как движение должно создать путь
          беспрепятственного, полного духовного развития женщины. Это возражение
          однако забывает, что эмансипированные женщины, женский вопрос, женское
          движение существовали во все времена, правда, в разные эпохи с различной
          активностью. Оно всегда преувеличивает те созданные мужчинами трудности,
          которые женщинам, стремящимся к образованию, приходилось некогда
          преодолевать и которые будто бы наступят вновь. Наконец, оно не обращает
          внимания на то, что требования эмансипации заявляются не настоящей женщиной,
          а исключительно более мужественной, плохо понимающей свою природу, не
          видящей мотивов своей деятельности, когда она заявляет от имени женщин
          вообще.
          Всякое движение в истории, а стало быть и женское, убеждено, что оно
          ново, никогда не бывало раньше. Первые представительницы движения учили, что
          женщина томилась во тьме, была заключена в оковы и только теперь она поняла
          свое естественное право и требует его. Как во всяком историческом движении,
          так и здесь, можно все дальше и дальше проследить аналогии. Женский вопрос
          существовал и у древних и в средние века не только в социальном отношении.
          Уже в давно прошедшие времена сами женщины стремились к духовной эмансипации
          при помощи своих творений, и кроме того апологеты женского пола, мужчины и
          женщины, поддерживали ее теоретическими исследованиями. Итак, совершенно
          ошибочна вера, приписывающая борьбе феминисток столько рвения и новизны,
          вера, что до последних лет женщины не имели случая беспрепятственно
          развернуть силы своего духовного развития. Иаков Буркгардт рассказывает о
          Ренессансе: "Самое похвальное, что можно сказать о великих итальянках того
          времени – это о их мужественном духе, мужественных сердцах. Нужно только
          посмотреть на совершенно мужественное поведение большинства женщин
          героической поэзии у Боярдо и Ариосто чтобы понять, что здесь дело идет об
          определенном идеале. Эпитет, "virago", считающийся в наше время довольно
          двусмысленным комплиментом, был тогда высшей похвалой". В XVI столетии
          женщинам был дан свободный доступ на сцену, появились первые актрисы. "В это
          время женщину считали способной достичь вместе с мужчиной высших степеней
          образования". Это время, когда один за другим появляются панегирики женскому
          полу, когда Томас Мор требовал полного уравнения полов, а Агриппа фон
          Неттесгейм ставил женщину выше мужчин. И все эти успехи погибли, вся эпоха
          подверглась забвению, из которого ее извлек лишь XIX век.
          Разве не бросается в глаза, что стремление к женской эмансипации в
          мировой истории появляется, как кажется, через определенные одинаковые
          промежутки времени?
          В Х веке, в XV и XVI и теперь XIX и XX, по всем признакам, было больше
          эмансипированных женщин, а женское движение сильнее, чем в промежуточные
          эпохи. Было бы слишком поспешно строить на этом какую-нибудь гипотезу, но
          все же следует отметить возможность проявления могучей периодичности,
          благодаря которой в это время с чрезвычайной правильностью появляется на
          свет больше гермафродитов, больше переходных форм, чем в промежуточные
          эпохи. У животных в родственных случаях наблюдались такие же периоды.
          По нашему мнению это, стало быть время наименьшего гонохоризма. Тот
          факт, что в известные времена больше, чем обычно, рождается мужественных
          женщин, требует дополнения с другой стороны, т.е. что в эту же эпоху
          появляется на свет больше женственных мужчин. Это мы и видим в самой
          поражающей степени. Весь сецессионистический вкус, присуждающий высоким,
          стройным женщинам с плоской грудью и узкими бедрами призы за красоту, можно,
          вероятно, объяснить именно этим явлением. Невероятное увеличение фатовства и
          гомосексуальности находит объяснение только в большей женственности нашей
          эры. Не без глубоких причин современный эстетический и половой вкус
          опирается на создания прерафаэлитов.
          Поскольку существуют в органической жизни периоды, подобные колебаниям
          в жизни отдельных индивидуумов, но распространенные лишь на многие
          поколения, то постольку же этот факт может проложить нам дорогу и открыть
          широкий вид на понимание некоторых темных точек человеческой истории, более
          широкий, чем те претенциозные "исторические миросозерцания", в таком
          громадном количестве появившейся в наше время, особенно теория
          экономического материализма. Несомненно, что от биологических исследований
          нужно ожидать в будущем бесконечно много результатов и для истории
          человечества. Здесь только сделана попытка применить ее к нашему случаю.
          Если верно, что в одни эпохи больше, а в другие меньше рождается
          гермафродитов, то, как результат этого, женское движение большей частью
          исчезает само собой и появляется затем через долгий промежуток времени,
          чтобы возрождаться и вновь погружаться в определенном темпе без конца. А
          стало быть и женщины, стремящиеся сами по себе к эмансипации, рождаются то в
          большем, то в меньшем числе.
          Об экономических отношениях, принуждающих даже самую женственную жену
          многосемейного пролетария идти на фабрику или на постройку домов, не может
          быть, конечно, речи. Связь индустриального и промышленного развития с
          женским вопросом более неустойчива чем это обычно думают, в особенности
          теоретики – социалдемократы, и еще меньше существует причинной связи между
          стремлениями, направленными с одной стороны к духовной способности, а с
          другой – к экономической конкуренции. Например, во Франции, хотя она и
          выдвинула треть выдающихся женщин, никогда женское движение не могло прочно
          укорениться, и все же ни в одной европейской стране нет такого количества
          женщин, самостоятельно занятых торговлей, как там. Борьба за ежедневное
          пропитание резко отличается, стало быть, от борьбы за духовное содержание
          жизни, если таковая вообще ведется известной группой женщин.
          Прогноз, поставленный этому движению в духовной области, не
          оптимистичен. Он еще более безутешен, чем та надежда, которую можно бы было
          питать, если вместе с некоторыми авторами, признать, что прогрессивное
          развитие человеческого рода идет к полной половой дифференцировке, т. е. к
          половому диморфизму.
          Последнее мнение я не могу принять на том основании, что в животном
          царстве нельзя проследить связи высшего положения особей с более
          значительным разделением пола. Некоторые gephyreae и rotatoriae, многие
          птицы, а также среди обезьян мандриллы, выказывают гораздо больше
          гонохоризма, чем с морфологической точки зрения его можно наблюдать у
          человека. Если это предположение предсказывает то время, когда навсегда
          исчезнет и сама потребность в эмансипации и будут только вполне развитые
          masculina и такие же feminina.To теория периодического возврата женского
          движения осуждает все стремления феминисток самым ужасным образом на
          мучительное бессилие и объявляет всю их деятельность работой Донаид, которая
          превратится в ничто через определенный промежуток времени.
          Эта мрачная судьба постигнет женскую эмансипацию, если женщины будут
          создавать себе иллюзии и видеть свои цели только в социальной жизни, в
          историческом будущем рода, а своих врагов только в мужчинах и в созданных
          последними правовых институтах. Тогда придется сформировать армию амазонок,
          которая, впрочем, просуществует недолго, т. к. через известные промежутки
          времени эта армия должна будет непременно рассыпаться. Полное исчезновение
          женского движения из эпохи Ренессанса дает в этом смысле хороший урок
          феминисткам. Истинное освобождение духа не может быть произведено даже самой
          большой и дикой армией. Каждый индивидуум пусть борется за него
          сам. Против кого? Против того, кто препятствует этому освобождению в
          его собственной душе. Самый огромный и единственный враг женской эмансипации
          – сама женщина. Доказать это – задача второй части.

          * ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

          ПОЛОВЫЕ ТИПЫ

          ГЛАВА I МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

          Наша теория создала теперь свободный путь для исследования всех
          действительно существующих половых противоположностей. Теория эта указала
          нам, что мужчина и женщина должны пониматься только как типы, и что
          запутанная действительность, дающая все новую и новую пищу известным уже
          противоречиям, может быть изображена, как результат смешения двух типов.
          Первая часть нашего исследования рассмотрела единственно реальные половые
          промежуточные формы, правда, нужно сознаться, по несколько схематическому
          плану. Мною руководило в данном случае желание дать развитым принципам общее
          биологическое значение. Теперь, когда еще больше, чем раньше, объектом
          наблюдения должен явится человек и когда психофизиологические изыскания
          должны дать место интроспективному анализу, теперь требование
          универсальности принципа половых промежуточных форм нуждается в ограничении,
          Вполне подтвержденным и несомненным фактом являются случаи
          гермафродитизма среди животных и растений.
          Но уже у животных эта наличность обоих полов в одном организме
          представляет скорее совмещение в индивидууме мужских и женских зародышных
          желез, чем уравновешенное существование обоих полов скорее наличность обеих
          крайностей, чем их нейтральное положение между конечными половыми точками.
          Однако, о человеке с психологической точки зрения приходится вполне
          определенно установить, что он во всякий данный момент необходимо должен
          быть или мужчиной или женщиной. С этими вполне согласуется то явление, что
          всякий, просто считающий себя лицом женского или мужского пола, видит свое
          дополнение или просто в "мужчине", или просто в "женщине"».
          Однополый характер человека лучше всего подтверждается следующим
          фактом, теоретическое значение которого вряд ли можно переоценить: в
          сношениях двух гомосексуальных людей тот, кто берет на себя психическую и
          физическую роль мужчины, обязательно в случае долгой связи сохраняет свое
          мужское имя или принимает его, тогда как другой, играющий роль женщины, или
          оставляет свое женское имя, или дает себе его, а еще чаще, довольно
          характерно, получает его от других. Поэтому, в половых сношениях двух
          лесбиянок или двух гомосексуалистов, одно лицо всегда выполняет функции
          мужчины, другое – всегда женщины. Отношение М и Ж обнаруживается здесь в
          решающем случае, как что-то фундаментальное, как нечто, чего нельзя обойти.
          Несмотря на все половые промежуточные формы, человек в конце концов
          все-таки одно из двух: или мужчина, или женщина. В этой древней эмпирической
          двойственности заключается (не только анатомически и не только для каждого
          конкретного случая в закономерном и точном согласовании с морфологическим
          состоянием) глубокая истина и пренебрегать ею нельзя безнаказанно.
          Этим, по-видимому, сделан шаг громадной важности, и благодетельной, и
          роковой для всего дальнейшего. Мое мировоззрение устанавливает уже известное
          бытие. Исследовать значение этого бытия и есть задача всего последующего
          изложения. Но так как с этим проблематическим бытием непосредственно связана
          основная трудность характерологии, то прежде чем приступить с наивной
          храбростью к работе, нужно хоть немного ориентироваться в этой щекотливой
          проблеме, о порог которой может запнуться всякая решимость.
          Всякому характерологическому исследованию приходится бороться с
          огромными, благодаря сложности материала, препятствиями. Часто бывает, что
          дорога, как будто уже проложенная в лесной чаще, снова теряется в дикой
          заросли, и нить совершенно путается в бесконечном клубке. Самое худшее то,
          что относительно метода систематического изложения уже добытого материала,
          относительно принципиального толкование успешных начал исследования – вновь
          подымаются серьезные сомнения, главным образом, в правильности принципа
          установления типов. Например, в вопросе половых противоположностей оказалось
          приемлемым только род полярности обеих крайностей и бесконечного ряда
          ступеней между ним. Нечто подобное полярности, по-видимому, можно применить
          и к большинству остальных характерологических явлений, о которых я буду
          говорить впоследствии. (Такое толкование предугадывал еще пифагорец Алкемеон
          из Кротона); в этой области натурофилософия Шеллинга, быть может, переживет
          еще иное удовлетворение, чем то возрождение, которое думал дать ей один
          физик и химик наших дней.
          Но основательна ли надежда исчерпать индивидуум прочной установкой его
          положения в определенном пункте линии, соединяющей две крайности, даже
          бесконечным нагромождением числа таких линий, создав систему координат для
          бесконечно многих измерений? Ожидая совершенного описания человеческого
          индивидуума в форме какого-то рецепта, не подойдем ли мы снова к
          определенной конкретной области, догматическому скептицизму, махо –
          юмовского анализа человеческого " Я" Не ведет ли нас род вейсмановской
          Determinanten– Atomistik к мозаической психогномике, после того как мы
          отошли от "мозаичнои психологии"?
          Снова стоим мы перед старой и вечно новой проблемой: есть ли в человеке
          единое простое бытие, и как оно относится к безусловно существующему в нем
          многообразию? Есть ли душа? Каково отношение ее к душевным явлениям? Понятно
          теперь, почему до сих пор не существовало никакой характерологии. Объект
          этой науки, характер, сам по себе проблематичен. Проблема всякой метафизики
          и теории познания, высший принципиальный вопрос психологии, составляет также
          и проблему характерологии, проблему "до всякой характерологии
          рассматриваемую, как научную систему". По крайней мере, это – проблема
          характерологии, стремящейся критически разъяснить все свои предположения,
          требования и цели, понять все различия посредством человеческой сущности.
          Пусть характерологию назовут нескромной, но она хочет дать больше, чем
          всякая "психология индивидуальных различий", и огромная заслуга Л. Вильяма
          Стерна состоит в восстановлении ее, как цели психологического познания. Она
          даст гораздо больше, чем простой свод двигательных и чувствительных реакций
          в индивидууме, вот почему она и не может снизойти до остальных современных
          экспериментальных психологических исследований, представляющих лишь
          удивительную комбинацию статистических материалов и физической практики. Она
          надеется остаться в сердечном согласии с богатой душевной действительностью,
          полным забвением которой единственно можно объяснить смесь психологии
          рычагов и винтиков. Она не боится, что ей придется разочаровать ожидания
          студента, изучающего психологию, жаждущего познать самого себя, и что ей
          придется удовлетворять его психологическими изысканиями о запоминании
          односложного слова или о влиянии небольшой дозы кофе на процесс
          арифметического сложения. И совершенно ясно, что более уважаемые ученые,
          представляющие себе психологию как нечто большее, чем учение об ощущениях и
          ассоциациях, среди господствующей в их науке пустыни, приходят к убеждению,
          что проблемы героизма, самоотвержения, сумасшествия или преступления
          умозрительная наука должна на века передать искусству, как единственному
          органу их понимания, оставить всякую надежду не только постичь их лучше (это
          было бы слишком дерзко по отношению к Шекспиру и Достоевскому), но даже
          охватить систематически. Никакая другая наука, становясь нефилософской, не
          может так скоро опошлиться, как психология. Освобождение ее от философии –
          истинная причина ее упадка. Понятно, не только в своих предпосылках, но и
          конечных выводах психология должна бы оставаться философской. Тогда бы
          только она пришла к убеждению, что учение об ощущениях не имеет абсолютно
          ничего общего с психологией. Эмпирическая психология исходит обыч-76
          но из осязания и общих ощущений, чтобы закончить "развитием
          нравственного характера". Анализ ощущений составляет область физиологии
          чувств, и всякая попытка поставить ее социальные проблемы в более глубокую
          связь с остальным содержанием психологии успеха иметь не
          может.
          Большим несчастьем для научной психологии было продолжительное влияние
          на нее двух физиков, Фехнера и Гельмгольца. Таким образом и было признано,
          что не только внешний, но и внутренний мир состоит из чистых ощущений.
          Единственные, два лучших эмпирических психолога последнего времени, Вильям
          Джеме и Рихард Авенариус, по крайней мере инстинктивно чувствовали, что
          психологию нельзя начинать с осязания или мускульного ощущения, в то время
          как вся остальная современная психология – какая-то клейкая смесь ощущений.
          Это и составляет недостаточно ярко выраженную Дильтеем причину, почему
          современная психология не касается проблем, обычно причисляемих к
          психологическим: анализ убийства, дружбы, одиночество и т.п., – тут уж не
          поможет старое указание на ее молодость; – да она и не может достичь этих
          проблем, потому что движется в направлении, которое никогда не приведет ее к
          благоприятному концу. Вот почему лозунгом в борьбе за психологическую
          психологию должно быть прежде всего: долой учение об ощущениях из области
          психологии!
          Характерология, в вышеуказанном широком и глубоком смысле, заключает в
          себе прежде всего понятие характера, т. е. понятие постоянно-единого бытия.
          Как это уже рассматривалось в V главе первой части относительно морфологии,
>          изучающей всегда одинаковые при физиологических переменах формы
          органического целого, так и характерология предметом своего исследования
          предполагает нечто неизменное в психической жизни индивидуума, аналогичным
          образом проявляющееся в его душевных жизненных проявлениях. Тут прежде всем
          характерология противопоставляется "теории актуальности" психического, не
          признающей ничего неизменного, потому что сама она покоится на основании
          атомистики ощущений.
          Характер не представляет из себя нечто, лежащее по ту сторону мыслей и
          чувств индивидуума, напротив, он то, что открывается в каждой мысли и в
          каждом чувстве. "Все, что человек делает, типично с точки зрения
          физиономика". Как каждая клетка скрывает в себе все свойства индивидуума,
          так каждое психическое движение человека содержит не только отдельные
          "характерные черты", а все его сущестсво, откуда в один момент выступает
          одно какое-нибудь свойство, в другой-другое.
          Подобно тому, как не бывает изолированных ощущений, а всегда только
          целый комплекс ощущений, широкое зрительное поле, подобно объекту,
          противопоставленному какому-нибудь определенному субьекту, подобно миру
          нашего я, откуда исходит то один, то другой предмет с большей или меньшей
          отчетливостью. Подобно тому, как не могут ассоциироваться одни
          "представления", а только отдельные моменты жизни различные состояния нашего
          сознания, взятые из прошлого (каждое из них при этом обладает фиксационной
          точкой в поле зрения), так и в каждое мгновение психической жизни вложен
          весь человек и только в разное время падает ударение на различные пункты его
          существа. Это всегда проявляющееся в психологическом состоянии каждого
          момента бытие и составляет объект характерологии. Последняя образует, таким
          образом, необходимое дополнение к современной эмпирической психологии,
          находящейся в удивительном противоречии со своим названием и рассматривающей
          до сих пор исключительно смену в области ощущений и пестроту мира,
          пренебрегая богатством человеческом я. Здесь характерология, как учение о
          целом, являющимся результатом соединения субъекта с объектом (оба они могут
          быть изолированы только абстрактно), оказало бы плодотворное воздействие на
          всеобщую психологию. Так, многие спорные вопросы психологии, быть может, ее
          принципиальные проблемы, может решить только характерологическое
          исследование, так как оно укажет, почему один упорно защищает одно, другой –
          другое мнение. Оно выяснит, почему люди не могут сойтись, говоря на одну и
          ту же тему: потому, что они имеют различные взгляды на одно и то же событие
          или одинаковый психический процесс на том основании, что эти явления
          получают у каждого индивидуальную окраску, отпечаток его характера.
          Психологическое учение о различиях делает, таким образом, возможным единение
          в области общей психологии.
          Формальное "я" было бы последней проблемой динамической психологии, а
          материальное "я" проблемой психологии статистической. Между тем ведь и до
          сих пор сомневаются, существует ли вообще характер по крайней мере,
          последовательный позитивизм в смысле Юма, Маха и Авенариуса должен его
          отрицать. Легко понять, почему до сих пор нет характерологии, как учения об
          определенном характере.
          Самый большой вред принесло характерологии соединение ее с учением о
          душе. Если характерология была исторически соединена с судьбою понятия "я",
          то это еще не дает права связывать ее с этой последней по существу.
          Абсолютный скептик ничем, разве только словом, не отличается от абсолютного
          догматика. Тот, кто стоит на точке зрения абсолютного феноменализма и
          полагает, что последний вообще снимает с него всю тяжесть доказательств,
          необходимых только для других точек зрения, тот без дальнейших рассуждений
          отклонит существование бытия, установленного характерологией и вовсе не
          совпадающего с какой-нибудь метафизической сущностью.
          У характерологии имеются два опаснейших врага. Первый принимает
          характер, как нечто данное и отрицает, что наука могла бы справиться с ним
          так же, как это делает художественное изображение. Другой видит единственную
          действительность только в ощущениях. реальность и ощущения для него одно и
          то же. Ощущение является для него тем камнем, на котором построен и мир, и
          человеческое "я", но для последнего не существует никакого характера. Что
          делать характерологии, науке о характере?. "De individuo nulla scientia",
          "indivuum est ineffbile" – вот что слышится ей с той стороны, где
          придерживаются индивидуума, а с другой, где целиком предаются науке, где не
          спасли даже себе "искусства, как органа жизнепонимания", она должна услышать
          что наука ничего не знает о характере. Среди такого перекрестного огня
          приходится устанавливать характерологию. Кто не боится, что она разделит
          судьбу своих сестер и останется вечно невыполненным обетом, как физиономика,
          таким же гадательным искусством, как графология?
          На эти вопросы я попытаюсь ответить в следующих главах. Бытие,
          устанавливаемое характерологией, предстоит исследовать в его простом или
          многообразном значении. Почему этот вопрос так тесно связан с вопросом о
          психическом различии полов, выяснится только из конечных результатов моей
          работы.

          ГЛАВА II

          МУЖСКАЯ И ЖЕНСКАЯ СЕКСУАЛЬНОСТЬ

          Под психологией вообще нужно понимать психологию психологов, а
          последние все, без, исключения – мужчины: с тех пор, как люди пишут историю,
          не слышно было ни об одном психологе-женщине. На этом основании психология
          женщины образует главу, относящуюся к общей психологии так же, как
          психология ребенка. Так как психологию пишет мужчина и вполне
          последовательно имея при этом в виду, главным образом, мужчину, хотя вряд ли
          сознательно, то всеобщая психология стала психологией "мужчин", а проблема
          психологии полов выплывает на поверхность только с мыслью о психологии
          женщины. Кант сказал: "В антропологии женские особенности должны быть больше
          предметом философского исследования, чем мужские". Психология полов всегда
          покрывается психологией Ж.
          Но и психология Ж писалась все-таки только мужчинами. Поэтому не трудно
          понять, что в действительности написать ее невозможно, так как приходится
          устанавливать о посторонних людях положения, неподтверждаемые путем
          самонаблюдения. Допустим, что женщина сама могла бы описать себя с
          надлежащей полнотой, но и этим бы дело не исчерпывалось, ибо мы не знали бы
          тогда, будет ли она относиться с интересом к тем именно явлениям, которые
          нас занимают. Допустим даже такой случай, что она хочет и может познать
          самое себя, но все же остается вопросом, будут ли у нее побудительные
          причины говорить о себе. Мы устанавливаем в последующем изложении, что
          невероятность всех трех случаев заключается в общем источнике – природе
          женщины.
          Предпринять подобное исследование можно следовательно только тогда,
          когда кто-нибудь (не женщина) будет в состоянии сделать о женщине правильные
          выводы. Таким образом первое возражение остается в силе, но так как
          опровержение его может быть дано только позднее, то мы признаем за лучшее
          оставить его пока в стороне. Я сделаю, впрочем, лишь несколько замечаний.
          Еще никогда (неужели это тоже следствие порабощения мужчиной?), например,
          беременная женщина не выразила своих ощущений и чувствований ни в стихах, ни
          в мемуарах, ни в гинекологическом сочинении, и это не может быть следствием
          чрезмерного стыда, ибо еще Шопенгауэр вполне справедливо заметил, что нет
          ничего более несвойственного беременной женщине, чем стыд за свое положение.
          Кроме того есть еще возможность по окончании беременности на основании
          воспоминаний о психологической жизни этого периода сделать известные
          признания. Если все-таки чувство стыда
          удерживает первоначально от разного рода сообщений, то вследствие этого
          мотив отпадает, так как интерес, возбуждаемый всюду подобного рода
          откровенностью, был бы достаточным основанием нарушить молчание. Однако
          ничего подобного не происходит! Как всегда только мужчины давали ценные
          открытия из области психического состояния женщины, так и в данном случае
          только они описывали ощущения беременности. Как могли они сделать это? Если
          в последнее время увеличилось количество сведений, даваемых женщинами,
          которые только на три четверти или наполовину женственны о своей психической
          жизни, то рассказы эти трактуют больше о том мужском элементе, который в них
          заключен, чем о настоящей женщине. Нам остается поэтому указать только одно:
          именно то, что есть женственного в самих мужчинах. Принцип половых
          промежуточных форм является в данном случае предпосылкой всякого правильном
          суждения мужчины о женщине. В дальнейшем, впрочем, следует и ограничить, и
          дополнить значение этом принципа. Ведь если его не принять без ограничений,
          то выйдет, что женственный мужчина в состоянии лучше всего описать женщину,
          то есть это значит, что только настоящая женщина лучше всем может
          охарактеризовать себя, а это как раз и находится под сомнением. Заметим при
          этом, что мужчина может иметь определенное количество женственности, не
          причисляясь при этом к половым промежуточным формам. Тем более удивительно
          тогда, каким образом мужчина может создать ценные положения о природе
          женщины. При несомненной мужественности многих замечательных людей,
          прекрасно судивших о женщине, эту способность нельзя отрицать, по-видимому и
          у М, так что право мужчины судить о женщине составляет еще более переменную
          проблему. Впоследствии мы не будем уже иметь основания обойти решение
          вопроса о принципиальном методологическом сомнении в таком праве, а пока,
          как уже сказано, оставляем его в стороне и приступаем к исследованию самого
          предмета. Прежде всего зададим себе следующий вопрос:
          в чем состоит существенное психологическое различие между мужчиной и
          женщиной? Хотели видеть это различие между полами в большей интенсивности
          полового влечения у мужчины, а отсюда вывести и все другие различия, Не
          говоря уже о правильности или неправильности такого утверждения, о том,
          насколько самое слово "половое влечение" представляется вполне однозначущим
          с действительно измеримым, самая правомерность такого вывода представляет
          большой вопрос. Правда, во всех античных и средневековых теориях о влиянии
          "неудовлетворенной матки" женщины и "seminis retenti" у мужчины есть
          некоторая доля истины. Стало быть, не только в наши дни употребляли
          излюбленную фразу, что "все есть только возвышенное половое влечение".
          Однако ни одно систематическое исследование не может сослаться на
          предчувствие таких шатких связей. И до сих пор еще не пытались прочно
          установить, что большая или меньшая сила полового влечения связана в
          известной степени с другими качествами полов.
          Между тем самое утверждение, что интенсивность полового влечения у М
          больше, чем у Ж, неправильно. Кроме того утверждали ведь и прямо
          противоположное, что тоже не верно. В действительности сила потребности в
          половом акте у мужчин с одинаково выраженной мужественностью всегда
          различна, точно так же, как, по-видимому, и у женщин с одинаковым
          содержанием Ж. Среди мужчин играют роль здесь совершенно другие основания,
          которые мне удалось отчасти открыть. Их подробное исследование будет сделано
          мной в другом сочинении. Итак, вопреки многим ходячим воззрениям, на
          пылкости полового влечения вовсе не основано различие полов. Такое различие
          можно найти в применении к мужчине и женщине двух аналитических моментов,
          выдвинутых Альбертом Моллем из понятия полового влечения: влечение к
          детумесценции и контректации. Первое – результат чувства неудовольствия,
          вызванного большим скоплением зрелых половых клеток, второе есть потребность
          в прикосновении к телу индивидуума, в котором видят свое половое дополнение.
          Только М обладает влечением и к детумесценции, и к контректации, тогда как у
          Ж стремление к детумесценции совершенно отсутствует. Это ясно из того, что в
          половом акте не Ж отдает нечто М, а наоборот: Ж удерживает, как свои, так и
          мужские-выделения. В анатомическом строении это выражено тем, что у мужчины
          половые органы выделены на теле и потому они не имеют форму сосуда. По
          крайней мере, в этом морфологическом факте можно найти намек на
          мужественность детумесцентного влечения, не связывая с этим, конечно,
          никаких натурфилософских выводов. Следующий факт доказывает отсутствие у Ж
          влечения к детумесценции: большинство людей, имеющих более 2/3 М, без
          исключения предавались в юности, на долгое или короткое время, онанизму –
          пороку, которому среди женщин предаются лишь самые мужественные. Ж
          совершенно чужд онанизм. Я знаю, что положение встретит резкие возражения.
          Впрочем, все кажущиеся противоречия будут сейчас вполне выяснены.
          Прежде всего нуждается в описании влечение Ж к контректации. Оно играет
          у женщины громадную и единственную роль. Однако нельзя сказать, чтобы это
          влечение было более сильно у одного пола, чем у другого. В понятии
          контректационного влечения не заключается активность в прикосновении, а
          только потребность прикосновения с другим человеком, причем вовсе не
          принимается во внимание, кто именно прикасается и какая часть тела
          испытывает прикосновение с другой, безразлично какой частью. Смешение двух
          явлений: интенсивности желания с желанием активным основано на том факте,
          что М во всем животном царстве по отношению к Ж, так же, как и всякий
          микрокосм животной или растительной семенной нити по отношению к яйцевой
          клетке, играет ищущую, наступающую роль. Тут легко ошибиться, допустив, что
          наступательное действие при достижении цели и желание достичь этой цели
          закономерно вытекают одно из другого и составляют постоянную пропорцию, что
          самая потребность отсутствует там, где нет ясных двигательных стремлений к
          ее удовлетворению. Таким образом, влечение к контректации приписали
          исключительно мужчине, отказав в нем женщине. Понятно, однако, что внутри
          самого контректационного влечения встречаются различия. В дальнейшем
          изложении будет ясно указано, что М в половом отношении, обладает
          потребностью наступать (в прямом и переносном смысле), Ж – стать объектом
          наступления, но конечно, из этого не следует, что женская потребность, в
          силу своей пассивности, меньше мужской – активной. Это разграничение полезно
          при частных спорах, постоянно поднимающих вопрос о том, какой пол испытывает
          большее половое влечение.
          То, что считали у женщины онанизмом, происходит от другой причины, а не
          от влечения к детумесценции. Ж обладает, здесь мы высказываем первое
          действительное различие ее от М – гораздо большею половой возбудимостью, чем
          М. Ее физиологическая возбудимость (не чувствительность) гораздо сильнее в
          половой сфере. Факт легкой половой возбудимости у женщины проявляется или в
          желании полового возбуждения, или в особенном, раздражительном, ей самой
          непонятном, а потому и беспокойном, жгучем страхе перед тем возбуждением,
          которое вызывает прикосновение. Желание полового возбуждения является также
          действительным указанием легкой возбудимости. Желание это не принадлежит к
          числу тех, которым судьбой, имеющей место в природе человека, положено
          никогда не исполниться, напротив, оно означает легкость и наклонность всего
          организма переходить в состояние полового возбуждения, которое женщина
          жаждет усилить и по возможности продлить, тогда как у мужчины оно находит
          естественный конец в детумесценции, вызванной контректацией. Следовательно
          то, что выдавалось за онанизм женщины, не есть, подобно такому же акту у
          мужчины, стремление прекратить состояние половой возбужденности, а в гораздо
          большей степени этой попытки – вызвать возбуждение, повысить его и продлить.
          Из страха женщины перед половым возбуждением, анализ которого ставит
          психологии женщины нелегкую, скорее труднейшую задачу, можно также с
          уверенностью заключить о слабости женщины в этом отношении.
          Состояние полового возбуждения обозначает у женщины только высший
          подъем всего ее существования. Последнее определяется у нее исключительно
          половым чувством. Ж расцветает только в половой жизни, в сфере полового акта
          и размножения, в отношениях к мужу и ребенку. Ее существование вполне
          заполняется этими вещами, тогда как М не исключительно сексуален. Здесь-то
          именно и заложена действительная разница, которую пытались найти в различной
          интенсивности полового влечения. Нужно остерегаться от смешения пылкости
          полового желания и силы полового аффекта с той широтой, с которой половые
          желания и заботы выполняются мужчиной и женщиной. Только более широкое
          распространение половой сферы на весь человеческий организм у Ж образует
          важное специфическое различие между двумя половыми крайностями.
          Итак, в то время как Ж совершенно заполнена половой жизнью, М знает еще
          много других вещей: борьбу и игру, дружеское общество и пирушки, спорт и
          науку, обыденные занятия и политику, религию и искусство. Я не говорю о том,
          было ли когда-нибудь иначе – это касается нас меньше всего. Тут наблюдается
          то же, что и в еврейском вопросе. Говорят: евреи-де сделались только теперь
          такими, какими мы их знаем, а раньше когда-то были другими. Возможно, только
          этого мы не знаем. Кто доверяет подобному историческому развитию, пусть в
          это верит. Ничего нельзя доказать там, где одно историческое предание
          опровергается другим, противоположным. Для нас имеет значение вопрос: каковы
          женщины теперь? Если мы натолкнемся на явления, которые никак нельзя
          признать привитыми какому-нибудь существу извне, то мы вправе признать, что
          оно и всегда было таким. Теперь вполне можно принять за истину следующее: Ж,
          не принимая во внимание одно кажущееся исключение (гл. XII), занимается
          внеполовыми вещами только для любимого-мужчины или для том, чтобы приобрести
          его любовь Интерес к самой вещи у нее совершенно отсутствует. Бывает что
          женщина изучает латинский язык, но только лишь для того, чтобы поддержать
          или наставить своего сына, посещающего гимназию. Но ведь склонность к
          какой-нибудь вещи и интерес к ней, талантливое и легкое ее усвоение,
          пропорциональны друг к другу. У кого нет мускулов, у того не может быть и
          склонности к сопротивлению. Только тот, у кого есть талант к математике,
          берется за ее изучение. Итак, по-видимому, самый талант встречается у
          настоящей женщины редко и бывает мало интенсивен (хотя это не так важно:
          ведь и в противном случае ее половые свойства были бы слишком сильны, чтобы
          допустить другие серьезные занятия). Вот почему у женщины не достает условий
          к образованию интересных комбинаций, которые не создают у мужчины
          индивидуальности, но все же его выделяют.
          Сообразно с этим, только исключительно женственные мужчины всегда
          ухаживают за женщинами и находят интерес только в любовных интрижках и
          половых связях. Впрочем, этим утверждением вовсе не разрешается проблема
          Дон-Жуана, даже серьезно не затрагивается.
          Ж только сексуальна, М тоже сексуален и еще кое-что сверх того. Это
          особенно ясно обнаруживается в том совершенно различном способе, с каким
          мужчина и женщина переживают наступление периода половой зрелости. У мужчины
          это время всегда носит характер кризиса: он чувствует, что какое-то новое
          для него начало овладело его существом, нечто такое, что присоединяется
          помимо его воли к его прежним мыслям и чувствам. Эта физиологическая
          эрекция, над которой воля не имеет власти. Поэтому первая эрекция ощущается
          всяким мужчиной, как нечто загадочное и беспокойное. Многие мужчины всю
          жизнь помнят с большой точностью обстоятельства, впервые ее вызвавшие.
          Женщина, напротив, совершенно легко вступает в период половой зрелости, она
          чувствует, как ее существование повышается, как бесконечно увеличивается ее
          собственное значение. У мужчины, пока он мальчик, вовсе нет потребности в
          половой зрелости, женщина же, будучи девочкой, ждет от этого времени всего.
          Симптомы наступления половой зрелости у мужчины сопровождаются неприятным,
          враждебным и беспокойным чувством, а женщина следит с величайшей
          напряженностью, с лихорадочным, нетерпеливым ожиданием за своим телесным
          развитием в период половой зрелости. Это доказывает, что половое влечение
          мужчины не лежит на прямой линии его развития, тогда как у женщины наступает
          вместе с ним необычайный подъем всего ее прежнего существования. Есть много
          мальчиков в этом возрасте, которые только при мысли, что они могут влюбиться
          или жениться (вообще жениться, а не на какой-нибудь определенной девушке),
          уже с негодованием отвергают эту мысль, между тем, как даже самые маленькие
          девочки страстно жаждут любви и брака, как завершения их жизни. Вот почему
          женщина, как в себе, так и в других индивидуумах ее пола, ценит положительно
          только период половой зрелости. К детству и старости у нее нет никакого
          прямого отношения. Воспоминания о своем детстве являются у нее, как мысль о
          глупости, а представление о будущей старости вселяют ей страх и отвращение.
          Положительную оценку из периода детства получают у нее только вызванные
          памятью сексуальные моменты, впрочем, и они теряют свое значение по
          сравнению с позднейшей, несравненно большей интенсивностью ее жизни, так как
          последняя вся – сексуальна. Наконец, брачная ночь, момент дефлорации есть
          самый важный момент. Я считаю его пунктом полного перелома всей жизни
          женщины. В жизни мужчины, напротив, первый половой акт не играет никакой
          роли.
          Женщина только сексуальна, мужчина – также сексуален. Различие это, как
          в пространственном, так и в временном отношении можно продлить дальше. Точки
          тела, где мужчина может быть возбужден прикосновением, чрезвычайно
          незначительны по числу и строго локализованы. У женщины сексуальность
          распространена по всему телу, всякое прикосновение, к какой угодно части
          тела женщины, возбуждает ее в половом отношении, Следовательно, если во
          второй главе первой части была установлена определенная половая
          характеристика всего мужского и всего женского тела, то из этого не следует
          понимать, что с каждой точкой тела, как у мужчины, так и у женщины,
          соединена возможность вызвать одинаковое половое возбуждение. Правда, и у
          женщины есть различия в возбудимости отдельных мест тела. но здесь нет, как
          у мужчины. резкого полового различия от всех других частей.
          Морфологическое отделение мужских половых частей из всего тела можно
          принять как нечто символическое в этом отношении. Как половое влечение
          мужчины пространственно выделяется от всего, не имеющего к нему прямого
          отношения, точно так же и различно выражена у него половая жизнь в разные
          моменты времени. Женщина сексуальна всегда, мужчина – с перерывами. Половое
          влечение женщины – постоянно (кажущиеся исключения, всегда приводимые против
          полового влечения женщин, будут рассмотрены впоследствии подробно), у
          мужчины оно прекращается на долгое или короткое время. Этим объясняется
          также вулканический характер мужского полового влечения, являющийся поэтому
          более заметным, чем у женщины. Он и послужил распространением ошибки, будто
          половое влечение мужчины гораздо интенсивнее. чем у женщины. Вся разница
          состоит в том, что для М потребность в совокуплении есть, если можно так
          выразиться, временами прерывающийся зуд, а для Ж – постоянное щекотание.
          Исключительное и постоянное половое влечение женщины в физическом и
          психическом отношениях имеют и дальнейшие важные последствия. Половое
          влечение мужчины является только придатком, а не решающим моментом. Вот
          почему это обстоятельство дает ему возможность психологически осознать его и
          выделить из общего фона. Вот почему мужчина может противопоставить себя
          собственному половому влечению, освободиться от него и стать его
          наблюдателем. У женщины нельзя выделить ее сексуальность ни временным
          ограничением полового проявления, ни посредством анатомического, доступного
          глазу, органа, в котором бы это проявление было ясно локализовано. Поэтому
          мужчина знает свою сексуальность, тогда как женщина не сознает ее. Она с
          полным убеждением может отрицать ее: именно потому что она сама с головы до
          пят сексуальна, как это покажет дальнейшее исследование. Женщине, только
          потому, что она исключительно сексуальна, не достает необходимой
          двойственности для того, чтобы заметить свою сексуальность, в то время как у
          мужчины, обладающего чем-то большим, помимо полового влечения, сексуальность
          можно отделить не только анатомически, но и психологически от всего
          остального. Вот почему у мужчины есть способность занимать то или иное
          положение по отношению к сексуальности. Благодаря тому, что мужчина вполне
          объяснил себе половое влечение, он может его ограничить или расширить,
          отрицать или утверждать: он может стать и Дон-Жуаном, и святым. Он может
          использовать и то и другое. Грубо выражаясь: мужчина владеет своим penisom,
          над женщиной же господствует vаginа.
          Мы вывели здесь с известной вероятностью, что мужчина вполне
          самостоятельно сознает свое половое влечение и также самостоятельно может с
          ним бороться, тогда как у женщины такая возможность, по-видимому,
          отсутствует. Это утверждение основывается на большой дифференцированности
          мужчины в половой и не половой сфере. Впрочем, возможность или невозможность
          понять какой-нибудь определенный предмет основано не на понятии, с которым
          связано известное слово в нашем сознании. Последнее, по-видимому, дает право
          заключить, что если известное существо имеет сознание, оно может каждый
          объект сделать его содержанием. Итак, здесь поднят вопрос о природе женского
          сознания вообще. Рассмотрение этой темы приведет нас вновь, после долгого
          обхода к пунктам, здесь только слегка затронутым.

          ГЛАВА III

          МУЖСКОЕ И ЖЕНСКОЕ СОЗНАНИЕ

          Прежде чем приступить к рассмотрению основного различия психической
          жизни полов, поскольку содержание ее представляют явления внешнего и
          внутреннего мира, необходимо предпринять известные психологические изыскания
          и установить некоторые понятия. В виду того что взгляды и принципы
          господствующей психологии развились без всякого отношения к нашей
          специальной теме, то нужно было бы удивляться, если бы ее теории можно было
          бы применить без дальнейших рассуждений к нашей области. К тому же в наше
          время не существует одной психологии, есть много психологий. Присоединение к
          какой-нибудь определенной школе для исследования, только на основании ее
          научных положений, всей избранной нами темы, было бы в большей степени
          произволом, чем принятый мною метод, который, присоединяясь ко всем
          современным результатам, стремится обосновать явления, поскольку это
          необходимо, вполне самостоятельно.
          Стремление к объединенному рассмотрению всей душевной жизни, сведение
          ее к одному определенному основному процессу проявилось в эмпирической
          психологии прежде всего в отношении, принятом отдельными исследователями,
          между ощущениями, и чувствами. Гербарт выводил чувства из представлений.
          Горвич, напротив, предполагал, что ощущения развиваются из чувств.
          Современные выдающиеся психологи указали на полную безнадежность таких
          попыток. А все же в основе их лежит истина.
          Чтобы найти ее, не следует упускать одного, по-видимому, вполне ясного
          отличия, совершенно обойденного каким-то странным образом современной
          психологией. Первое явление какого-нибудь ощущения, мысли, чувства следует
          отличать от их повторений, при которых можно уже проследить процесс
          запоминания. Для целого ряда проблем это различие имеет, как кажется, важное
          значение, хотя оно и не соблюдается современной психологией.
          Всякому отчетливому, ясному, пластическому ощущению точно так же, как
          каждой резко разграниченной мысли, прежде чем она впервые будет выражена в
          словах, предшествует, правда, чрезвычайно короткая стадия неясности. Точно
          так же всякой еще необычной ассоциации предшествует более или менее краткий
          момент времени, когда намечается только неопределенное чувство, направленное
          к предмету ассоциации, общее предчувствие ассоциации, ощущение
          принадлежности ее к чему то другому. Родственные явления, наверное, особенно
          занимали Лейбница. Они-то и дали возможность (хуже или лучше описанные) к
          составлению упомянутых теорий Герберта и Горвица.
          Так как в качестве основных форм чувствований рассматривают обычно лишь
          удовольствие и неудовольствие, а вместе с Вундтом еще освобождение и
          напряжение, успокоение и возбуждение, то деление психических феноменов на
          ощущения и чувства для явлений, предшествующих стадии ясности, как это будет
          вскоре подробно указано, слишком узко, а потому и неприменимо для их
          описания. Поэтому я хочу для резкого разграничения воспользоваться здесь,
          насколько можно самой общей классификацией. Это классификация Авенариуса на
          "элементы" и "характеры" ("характер "здесь не имеет ничего общего с объектом
          характерологии).
          Распространению своих теорий Авенариус помешал не одной только, как
          известно, совершенно новой терминологией (она содержит в себе много
          преимуществ, а для известных явлений, впервые им замеченных и названных, она
          едва ли заменима), больше всего препятствует принятию некоторых его выводов,
          его несчастное стремление вывести психологию из физиологической системы
          мозга, тогда как сам он постиг ее только на основании психологических
          факторов внутреннего опыта (посредством чисто внешнего присоединения общих
          биологических положений о равновесии между питанием и работой). Вторая
          психологическая часть его "критики чистого опыта" послужила ему самому
          базисом для постройки гипотез первой физиологической части. В изложении это
          взаимоотношение обеих частей перевернулось, и первая часть напоминает
          читателю скорее описание путешествия по Атлантиде. В виду этой трудности, я
          вкратце поясню сейчас смысл указанного деления Авенариуса, оказавшегося
          крайне пригодным для моих целей.
          "Элементом" Авенариус называет то, что в школьной психологии называется
          "ощущением" (как при "восприятии", так и при "воспроизведении"
          (репродукции), у Шопенгауэра оно называется "представлением", а у англичан
          или "impression", или "idea", а в обыденной жизни оно называется: "вещью,
          предметом", причем совершенно безразлично, (у Авенариуса) происходит ли при
          этом внешнее раздражение органов чувства, или нет, что весьма важно и ново.
          При этом, как для его, так и для наших целей, представляется совершенно
          посторонним вопрос, где собственно нужно остановиться в так называемом
          анализе:
          наблюдать ли, как "ощущение", или только как один лист, отдельный
          стебель, или же (на чем особенно останавливаются) только краску, величину,
          твердость, запах, температуру считать действительно "простыми". Ведь можно
          было бы на этом пути пойти еще дальше и говорить, что зелень листа
          представляет уже комплекс, результат его качества, интенсивности, яркости,
          насыщенности и протяжения, и что только эти последние нужно считать
          элементами. Нечто подобное происходит и с атомами: уже раньше они должны
          были уступить место "амерам", а теперь "электронам". Итак, если "зеленый",
          "голубой", "холодный", "теплый" "твердый", "мягкий" "сладкий", "кислый"
          являются элементами, то характером по Авенариусу будет всякого рода
          "окраска", "тон чувствования", с которым эти элементы выступают. И не только
          "приятный", "прекрасный", "благодетельный" и их противоположности признал
          Авенариус психологически принадлежащими сюда же, но и такие понятия, как
          "странный", "надежный", "жуткий", "постоянный","иной" "верный", "известный",
          "действительный","сомнительный" и т. д. и т. д. Все, что я, например,
          предполагал, во что верю, знаю, составляет элемент, а то что я только
          предполагал, но не верю, не знаю психологически (не логически) –является
          "характером", в котором заключен "элемент".
          Но в душевной жизни есть стадия, в которой такое общее деление
          психических феноменов не только не правильно, но и преждевременно. Именно,
          все "элементы" являются в начале, как бы на расплывчатом фоне, как "rudis
          indigestaque moles", тогда как в то же самое время характеристика
          (приблизительно, стало быть, чувственная окраска) обхватывает все целое. Это
          подобно процессу, являющемуся перед нами, когда мы приближаемся издали к
          какому-нибудь предмету, кусту или куче дров: первоначальное впечатление, тот
          первый момент, когда мы еще не можем различить, какой это в сущности
          предмет, момент первой неясности и неуверенности. Вот это то именно я и
          прощу ясно представить себе для понимания дальнейшего изложения.
          В это мгновение "элементы" и "характер" абсолютно неразличимы
          (неотделимы они постоянно, на основании вполне правильно защищаемого
          Петцольдом видоизменения исследований Авенариуса). В густой толпе людей я
          замечаю, например, лицо, черты которого тотчас же исчезают у меня, благодаря
          непрестанно двигающимся массам народа. У меня нет ни малейшего представления
          о том, как выглядит это лицо. Я был бы не в состоянии описать его или дать
          хотя его незначительные признаки. И все-таки оно привело меня в сильное
          возбуждение:
          я спрашиваю с боязливым, жадным беспокойством, где я видел это лицо
          раньше?
          Если человек увидит "на мгновенье" женскую голову, и она произведет на
          него сильное чувственное впечатление, то очень часто он не может объяснить
          себе, что собственно он видел. Бывает даже, что он не в состоянии точно
          припомнить цвета ее волос. Необходимым условием всегда является то, чтобы
          сетчатая оболочка, выражаясь вполне фотографически, была достаточно короткое
          время, не дольше известной части секунды, экспонирована.
          Когда приближаются издали к какому-нибудь предмету, то различают
          первоначально лишь о

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)