Поиск   Шрифт   Реклама [x]   @  

Психология / Гендерная психология


Пол и характер 8

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)

          Часть 8

          тва лить слезы по всякому поводу. Недаром мы знаем только тип
          плакальщицы. Мужчина же, который плачет в обществе, мало может рассчитывать
          на уважение к себе. Когда кто-либо плачет, женщина плачет вместе с ним,
          когда кто-либо смеется (только не над ней), женщина делает то же. Этим
          исчерпана добрая половина женского сострадания.
          Приставать к другим людям со своим горем, плакаться на свою судьбу,
          требовать от людей сострадания – искусство исключительно женское. В этом
          лежит самое убедительное доказательство психического бесстыдства женщины.
          Женщина вызывает сострадание в других людях, чтобы иметь возможность плакать
          вместе с ними и, таким образом, повысить собственную жалость к самой себе.
          Можно без преувеличения сказать, что женщина, проливая слезы даже в
          одиночестве, плачет вместе с другими, которым она мысленно жалуется на свои
          страдания. Это еще в большей степени растрогивает ее. "Сострадание к себе
          самой" исключительно женская особенность. Женщина прежде всего ставит себя в
          один ряд с другими людьми, делает себя объектом их чувства сострадания, а
          затем она. сильно растроганная, вместе с ними начинает плакать над собой
          "несчастной". На этом основании ничто в столь сильной степени не вызывает
          стыда в мужчине, как импульс к этому, так называемому "состраданию к себе
          самому", на котором он себя иногда неожиданно поймает: такое состояние
          фактически превращает субъекта в объект.
          Женское сострадание, в которое верил даже Шопенгауэр, это вообще один
          только плач и вой, при малейшем поводе, без малейшего труда, без стыда
          подавить в себе это чувство. Истинное сострадание, как и всякое страдание,
          поскольку оно действительно серьезно, должно быть стыдливо. Больше того, ни
          одно страдание не может быть так стыдливо, как сострадание и любовь, так как
          в этих двух чувствах мы приходим к сознанию тех крайних пределов личности,
          которых уже нельзя перейти. О любви и ее стыдливости мы поговорим в
          дальнейшем, В сострадании, в истинном мужском сострадании, лежит какое-то
          чувство стыда, какое-то сознание вины, что мне не приходится так сильно
          страдать, как ему, что я – не одно и то же, что и он, а совершенно отличное
          от него существо, отделенное от него даже внешними условиями жизни. Мужское
          сострадание – это краснеющее за самого себя princpium individuationis
          Поэтому женское сострадание навязчиво, мужское – скрытно.
          Какое отношение имеет сострадание к стыдливости женщин, отчасти уже
          выяснено здесь, отчасти будет разобрано в дальнейшем в связи с вопросом об
          истерии. Мы окончательно отказываемся понимать, как люди могут говорить о
          какой-то врожденной стыдливости женщины при том наивном усердии, с каким они
          щеголяют в декольтированных платьях, конечно, с некоторого разрешения со
          стороны общественного мнения. Можно быть стыдливым, можно и не быть. Но
          нельзя
          говорить о стыдливости женщин, раз они равномерно забывают о ней в
          известные промежутки времени.
          Абсолютным доказательством бесстыдства женщин может служить тот факт,
          что они в присутствии других женщин без всякого стеснения выставляют напоказ
          свое голое тело, мужчины же между собою всегда стараются прикрыть свою
          наготу. В этом лежит также указание на то, откуда собственно исходит это
          пресловутое требование стыдливости, которое женщины внешним образом так
          педантично соблюдают. Когда женщины остаются одни, между ними происходит
          самый оживленный обмен сравнений физических прелестей каждой из них, и
          нередко все присутствующие подвергаются самому подробному осмотру. Все это
          делается не без некоторой похотливости, так как совершенно бессознательно
          основной точкой зрения остается та ценность, которую мужчина придает тому
          или иному физическому преимуществу женщины. Мужчина абсолютно не
          интересуется наготой другого мужчины, женщина же мысленно раздевает всякую
          другую женщину и, таким образом, она доказывает всеобщее межиндивидуальное
          бесстыдство своем пола. Мужчине не приятно и противно знать половую жизнь
          другого мужчины. Женщина же создает себе в мыслях общую картину половой
          жизни другой женщины немедленно после первого знакомства с ней, она даже
          оценивает другую женщину исключительно с этой точки зрения в ее "жизни".
          Я еще вернусь к более глубокому разбору этой темы. Здесь изложение
          впервые сталкивается с тем моментом, о котором я говорил во второй главе
          этой части труда. Необходимо прежде всего сознавать то, чего мы стыдимся,
          только тогда мы и можем ощущать чувство стыда. Но для сознательности, как
          для чувства стыда, необходим прежде всем какой-нибудь дифференцирующий
          момент. Женщина, которая только сексуальна, может казаться асексуальной, так
          как она – сама сексуальность. У нее половая индивидуальность не выступает ни
          физически, ни психически, ни пространственно, ни во времени с такой
          отчетливостью, как у мужчины. Женщина, бесстыдная по природе своей, может
          произвести впечатление стыдливости, так как у нее нет стыда, который можно
          было бы оскорбить. Таким образом оказывается, что женщина или никогда не
          бывает голой, или пребывает в вечной наготе. Она никогда не может быть
          голой, так как не в состоянии придти к мысли об истинной наготе. Она всегда
          остается голой, так как в ней отсутствует то, что могло бы привести ее к
          сознанию своей (объективной) наготы и послужить импульсом к ее прикрытию.
          Что можно быть голым и в одежде – истина, недоступная только тупому уму, но
          плох тот психолог, на которого одежда так убедительно действует, что он
          отказывается говорить о наготе. Женщина объективно всегда нага, даже в
          кринолине и корсете.
          Это находится в неразрывной связи с тем значением, которое имеет для
          женщины слово "я". Когда спрашивают женщину, что она разумеет под своим "я",
          то она не может себе представить ничего иного, кроме своего тела. Внешность
          – это "я" женщин. "Рисунок человеческого я" набросанный Махом в его
          "Предварительных антиметафизических замечаниях", дает нам истинную
          характеристику "я" совершенной женщины. Если Э. Краузе говорит, что
          самосозерцание "я" вполне выполнимо то это вовсе не так смешно, как думает
          Мах, а за ним многие другие, которым в произведениях Маха понравилась именно
          эта "шутливая иллюстрация философского "Много шума из ничего".
          Женское "я" является основанием ее специфического тщеславия. Мужское
          тщеславие есть проявление воли к ценности. Объективная форма его выражения,
          его чувствительность, заключается в потребности устранить всякое сомнение со
          стороны других людей в достижимости этой ценности. Личность – это то, что
          дает мужчине ценность и вневременность. Эта высшая ценность, которую нельзя
          отождествить с ценой, так как она, по выражению Канта, "не может быть
          замещена никаким эквивалентом", "она выше всякой цены, а потому совершенно
          устраняет возможность эквивалента" – эта ценность есть достоинство мужчины.
          Женщины, вопреки мнению Шиллера, не обладают никаким достоинством. Этот
          пробел старались заполнить изобретением слова дама. Их тщеславие естественно
          направится к высшей женской ценности, т. е. к сохранению, усилению и
          признанию их телесной красоты. Тщеславие Ж, таким образом, представляет
          собою с одной стороны известное расположение к своему собственному телу,
          расположение, присущее только ей, чуждое даже самому красивому
          (мужественному) мужчине. Это своего рода радость, которая проявляется даже у
          самой некрасивой девушки, когда она любуется собою в зеркале, трогает себя
          или испытывает какие-либо ощущения отдельных органов своего тела. Но тут же
          с яркой силой и возбуждающим предчувствием вспыхивает в ее голове мысль о
          мужчине, которому когда-нибудь будут принадлежать все эти прелести. Все это
          еще раз доказывает, что женщина может находиться одна, но она никогда не
          может быть одинокой. С другой стороны, женское тщеславие выражается в
          потребности, чтобы тело женщины вызывало удивление и было предметом желания
          возбужденного в половом отношении мужчины.
          Эта потребность столь сильна, что существует в действительности много
          женщин, которых вполне удовлетворяет это восхищение, сопровождаемое
          вожделением у мужчин, и завистью у женщин, этого для них вполне достаточно.
          Других потребностей у них совершенно нет.
          Итак, женское тщеславие есть внимание, всегда обращенное на других,
          женщины живут только мыслью о других. Щепетильность женщины имеет именно это
          основание. Женщина никогда в жизни не забудет, что какой-то человек нашел ее
          безобразной. Сама она никогда не признает себя некрасивой, в крайнем случае,
          она согласится с тем, что ее недооценивают. Но и к этому печальному выводу
          приводят ее единственно победы, одержанные другими женщинами над ней в
          борьбе замужчину. Нет женщины, которая нашла бы себя в зеркале некрасивой и
          непривлекательной. У женщины собственная безобразная внешность никогда не
          приобретает столь мучительной реальности, как у мужчины. Она до конца
          старается разубедить в этом себя и других.
          Где источник подобного тщеславия женщины? Оно вполне совпадает с
          отсутствием у нее умопостигаемого "я", с отсутствием того, чему человек
          придает всегда абсолютную ценность. Оно объясняется отсутствием
          самоценности. Так как женщина лишена всякой самоценности для себя и перед
          собой, то вполне естественно, что она старается приобрести ее для других или
          перед другими, путем превращения себя в объект для изучения с их стороны,
          вызывая в них восхищение и вожделение. Единственное в мире. что имеет
          абсолютную бесконечную ценность, есть душа. "Вы лучше многих птиц", говорил
          Христос людям. Женщина оценивает себя не с той точки зрения, насколько она
          оставалась верной своей личности, насколько она была свободна. Всякое же
          существо, обладающее своим "я", оценивает себя так и только так. Если же
          женщина всегда и без всякого исключения ставит себя на ту высоту, которую
          занимает муж, избравший ее – обстоятельство, которое вполне соответствует
          действительности, если она далее приобретает ценность только через
          посредство своего мужа или любовника, так что она не только в социальном и
          материальном отношении, но и в глубочайшей сущности своей теснейшим образом
          связана с браком, если это все так, то вывод может быть только один: она
          сама по себе не обладает никакой ценностью, у нее отсутствует самоценность
          человеческой личности. Женщина приписывает себе ценность, сообразно ценности
          других предметов: денег и богатства, количества и пышности своих платьев,
          театрального яруса, в котором находится ее ложа, своих детей и прежде всего
          сообразно ценности своем обожателя, своего мужа. Самым верным оружием
          женщины в споре ее с другой женщиной является указание на высшее социальное
          положение своего мужа, на богатство, почет и титул его. при этом является
          нелишним указать на сравнительную его молодость и многочисленность его
          поклонниц, Это в состоянии окончательно сразить противницу и лишить ее
          всяких дальнейших возражений. Но колоссальный позор для мужчины (и он это
          чувствует лучше всякого другого), если он ссылается на что-нибудь чужое и не
          защищает собой своей собственной ценности против всяких посягательств на
          нее. Дальнейшим доказательством отсутствия души у Ж послужит
          следующее-Женщина ощущает (по известному рецепту Гете) сильнейшее желание
          произвести впечатление на мужчину, когда тот не обращает на нее ннкакого
          внимания, ведь в этой способности произвести впечатление лежит весь смысл и
          ценность ее жизни. М, напротив, чувствует антипатию к той женщине, которая
          встретила его неприветливо или поступила по отношению к нему невежливо.
          Ничто не может сделать М столь счастливым как любовь девушки, если она его
          пленила и не сразу, то для него самого существует опасность воспламениться
          впоследствии. Любовь мужчины .который не нравится женщине, является для нее
          удовлетворением ее тщеславия, пробуждением долго дремавших в ней надежд.
          Женщина заявляет одновременно притязание на всех мужчин мира. То же самое
          лежит в основе ее склонности дружить преимущественно с представительницами
          своего же пола. Эта склонность не лишена некоторого полового оттенка.
          Таким образом взаимоотношение эмпирически данных промежуточных половых
          форм определяется сообразно их положению между М и Ж. Чтобы доказать
          справедливость этом положения приведем следующий факт. В то время, как
          всякая улыбка девушки вызывает в М чувство восхищения, умиления, женственные
          мужчины обращают свое-исключительное внимание на тех женщин и мужчин,
          которые о них совершенно не думают. Так поступает женщина, бросая своего
          поклонника, который настолько верен ей, что совершенно не в состоянии
          повысить ее самоценность. Поэтому женщина чувствует особенное влечение к
          тому мужчине, который пользуется у других женщин таким же успехом, как у
          нее, такому и только такому мужчине женщина остается верной и во время
          брака. Объясняется это тем, что она не может дать мужчине никакой новой
          ценности, противопоставить свое суждение суждениям других. Совершенно
          обратное имеет место у настоящего мужчины.
          Бесстыдство и бессердечие женщины особенно сильно проявляется в ее
          способности говорить о том, что какой-либо мужчина ее любит. Мужчина,
          напротив, чувствует себя пристыженным любовью к нему со стороны другого
          человека, так как эта любовь его сковывает, ограничивает, делает его
          пассивным, между тем как по природе своей он должен быть одаряющим,
          активным, свободным. Далее мужчина отлично сознает, что, как целое, он не
          заслуживает любви в полной мере. Поэтому мужчина нигде не будет так упорно
          хранить молчание, как в этом вопросе, хотя бы отсутствие у него интимных
          отношений к какой-либо девушке и устраняло всякий риск ее скомпрометировать.
          Женщина горда тем, что ее любят, она хвастается своей любовью перед другими
          женщинами для того, чтобы вызвать в них зависть. Мужчина воспринимает любовь
          к себе другого человека, как внимание к его истинной ценности, как более
          глубокое понимание его сущности. Совершенно не то чувствует женщина. В любви
          другого человека она видит факт, который придает ей ценность, прежде ей не
          принадлежавшую, который дарует ей впервые бытие и сущность, который
          легитимирует ее в глазах других людей.
          Этим объясняется неимоверная способность женщины запоминать все
          комплименты, сказанные ей даже в самом раннем детстве. Эта своеобразная
          память женщины была уже предметом особого исследования в одной из предыдущих
          глав. Путем комплиментов она собственно приобретает сознание своей ценности,
          а потому женщина всегда требует от мужчины "галантности". Обходительность
          является для мужчины наиболее дешевой формой придания ценности женщине. Ему
          она ровно ничего не стоит. Но зато какое значение она приобретает для
          женщины, которая, в жизни своей не забудет ни одной любезности, проявленной
          к ней, и до самой глубокой старости питается пошлыми комплиментами. Стоит
          только вспомнить о том, что может иметь для человека известную ценность,
          тогда только мы поймем значение того факта, что женщина обладает особенной
          памятью по отношению к комплиментам. Женщина извлекает из комплиментов
          сознание своей ценности только потому, что у нее нет изначального мерила
          ценности, чувства своей собственной абсолютной ценности, которая признает
          только себя и пренебрегает всем прочим. И мы видим, что явление ухаживания,
          "рыцарства" снова подтверждает наш взгляд, что женщина лишена души. Когда
          мужчина особенно галантен по отношению к женщине, именно тогда он меньше
          всего склонен приписать ей душу, самоценность. Он особенно глубоко презирает
          и обесценивает ее как раз в момент, когда она сама чувствует себя на
          недосягаемой высоте.
          Насколько женщина аморальна, можно видеть из того, что она моментально
          забывает совершенную ею безнравственность. Этот факт вызывает неоднократные
          замечания по ее адресу со стороны мужчины, который взял на себя роль
          воспитателя женщины. Благодаря характерной лживости женской природы, она в
          состоянии уверить себя, что поняла всю преступность своего поступка, и таким
          образом ввести в заблуждение и себя, и мужчину. Напротив, мужчина ничего так
          отчетливо не помнит, как моменты, в которые он совершил преступление. Здесь
          память опять является перед нами в виде в высшей степени нравственного
          качества. Одно и то же – простить и забыть, но не простить и понять. Кто
          вспоминает о лжи, тот вместе с тем и сильно упрекает себя в ней. Тот факт,
          что женщина никогда не винит себя в своей низости, вполне объясняется тем,
          что она никогда не в состоянии придти к сознанию этой низости, так как ей
          совершенно чужда нравственная идея, а потому она ее и забывает. Вполне
          понятно, что она отрицает за собою эту низость. Как-то совершенно
          неосновательно считают женщину невинной, так как этическое начало никогда не
          приобретало в ее глазах значения проблемы, ее даже считают более
          нравственной, чем мужчину. Такой взгляд можно объяснить только тем, что
          женщине чуждо понятие безнравственности. Невинность ребенка – не заслуга,
          заслугой является невинность старца, но ее-то и не существует. 196
          Самонаблюдение, как и сознание вины и раскаяние – черты чисто мужские.
          Мы пока оставим в стороне мнимое исключение из этого правила, а именно:
          истерическое самонаблюдение некоторых женщин. Самобичевания, которым
          подвергают себя женщины, эти поразительно удачные подражания истинному
          чувству вины, послужат для нас еще предметом дальнейшего изучения в связи с
          формой женского самонаблюдения. Субъект самонаблюдения тождествен с
          субъектом морали-зующим: оценивая психические явления, он их подмечает.
          Взгляд Огюста Конта на самонаблюдение нисколько нас не удивляет, так
          как этот взгляд вполне соответствует характеру позитивизма. По мнению О.
          Конта самонаблюдение кроет в себе противоречие и является "глубочайшим
          абсурдом". Совершенно справедливо, что при ограниченности нашего сознания
          невозможно полнейшее совпадение во времени факта возникновения какого-нибудь
          переживания с особым восприятием его: об этом даже не приходится особенно
          много говорить. Наблюдение и оценка связаны прежде всего с "первичным"
          образом, оставшимся в нашей памяти. Мы как бы произносим суждение
          относительно образа, существующем еще в нашем воображении. Но среди двух
          совершенно равноценных феноменов невозможно превратить только один из них в
          объект, только его признать или отрицать, как это бывает при всяком
          самонаблюдении. То, что исследует, судит и оценивает содержание, само
          содержанием быть не может. Все это совершает умопостигаемое "я", которое
          одинаково ценит прошлое, как и настоящее, которое создает "единство
          самосознания", непрерывную память – вещи, чуждые женщине. Ибо не память, как
          думает Милль, и не беспрерывность, как полагает Мах, рождают веру в свое
          "я", которое будто бы вне памяти и беспрерывности совершенно не существует.
          Совершенно напротив. Память и беспрерывность, как благочестие и жажда
          бессмертия, вытекают из ценности своего "я". Содержание их не должно ни в
          каком отношении превратиться в простую функцию времени и подвергнуться
          полнейшему уничтожению.
          Если бы женщина обладала известной самоценностью и достаточной волей
          защищать ее от всяких нападений, если бы она ощущала хоть потребность в
          самоуважении, то она не могла бы быть завистливой. Все женщины, вероятно,
          завистливы. Зависть же представляет собою качество, возможное только при
          отсутствии вышеупомянутых предпосылок. Даже зависть матерей по поводу того,
          что дочери других женщин успели раньше выйти замуж, чем ее собственные, есть
          симптом действительной низости. Эта зависть, как и всякая другая,
          предполагает позднейшее отсутствие чувства справедливости. В идее
          справедливости, которая является практическим выражением идеи истины, логика
          и этика ка-саются между собою, как и в теоретической ценности истины.
          Без справедливости нет общества. Зависть, напротив, абсолютно
          несоциальное свойство. Действительно, женщина совершенно несоциальна.
          Здесь именно можно проверить правильность того взгляда, который ставил
          идею общества в тесную связь с наличностью индивидуальности. Таких вещей,
          как государство, политика, товарищеское общение, женщина совершенно не
          понимает. Женские союзы, в которые закрыт-доступ мужчине, распадаются вскоре
          после своего возникновения. Наконец, семья представляет собою институт
          далеко не социальный. Мужчины тотчас же после женитьбы оставляют все те
          общества и союзы, в которых они до того принимали самое живое участие. Эти
          строки были написаны еще до появления замечательных этнологических
          исследований Генриха Шурца. Там он с богатым материалом в руках доказывает,
          что не в семье, а в особых союзах мужчин следует искать зачатки
          человеческого общества.
          Нужно только удивляться тонкости Паскаля, который доказал, что человек
          ищет общества не потому, что он не может выносить одиночества, а
          исключительно потому, что хочет забыться. Здесь обнаруживается полнейшее
          согласие между прежним положением, которое отрицало за женщиной способность
          к одиночеству, и теперешним, которое настаивает на ее несоциальности.
          Если бы женщина обладала сознанием своего "я", то она могла бы
          постигнуть значение собственности, как своей, так и чужой. Клептомания
          сильнее развита у женщин, чем у мужчин: клептоманы (воры без нужды) почти
          исключительно женщины. Женщине доступно понятие власти, богатства, но не
          собственности. Женщина– клептоманка, случайно настигнутая на месте
          преступления, всегда оправдывается тем, что по ее ошибочному предположению
          все это должно было принадлежать ей. В библиотеках, выдающих книги на дом,
          большинство посетителей составляют женщины, причем среди них есть и такие,
          которые обладают достаточными средствами, чтобы купить несколько книжных
          лавок, Дело в том, что свои вещи и вещи чужие для них одно и то же. Они к
          своим вещам не питают более глубокого отношения, чем к вещам чужим, которые
          они только одолжили. И здесь особенно ярко проявляется связь между
          индивидуальностью и социальностью. Для того, чтобы признавать чужую
          личность, необходимо прежде всего обладать своею собственною. Параллельно
          этому, наша мысль должна быть направлена на приобретение своей
          собственности, только тогда и чужая собственность остается неприкосновенной.
          Но еще глубже, чем собственность, заложено в человеческой личности имя.
          Личность питает к своему имени поистине сердечные чувства. И здесь факты так
          красноречиво говорят за себя, что следует только удивляться, почему язык
          этих фактов так мало понятен для людей. Женщина никакими узами не связана со
          своим именем. Доказательством может служить тот факт, что она без всякого
          сожаления, самым легкомысленным образом отказывается от своего имени и
          принимает имя мужчины, за которого выходит замуж. Этому обстоятельству она
          не придает решительно никакого значения, и уже во всяком случае оно не в
          состоянии омрачить ее настроение, хотя бы на секунду. Аналогичное явление мы
          имеем в факте перехода (по крайней мере еще до недавнего времени) всего
          имущества женщины к мужчине, факт, объяснение которого следует искать
          глубоко в природе женщины. Не видно также, чтобы женщине стоило особенной
          борьбы расстаться со своим именем, мы видим как раз обратное, а именно, что
          женщина разрешает своему любовнику или ухаживателю называть ее так, как ему
          заблагорассудится. Даже в том случае, когда она против своего желания
          выходит замуж за ненавистного ей человека, и тогда не слышно с ее стороны
          особенных жалоб на то, что пришел момент расстаться со своим именем. Она
          легко бросает свое имя и не проявляет благочестия даже тем, что вспоминает
          иногда о нем. Она требует еще от своего любовника нового имени для-себя с
          такой же настойчивостью, с каким нетерпением она ждет его от своего мужа,
          увлеченная новизной этого имени. Но под именем следует понимать символ
          индивидуальности, и только у рас, стоящих на самой низкой ступени развития,
          как, например, у бушменов Южной Африки, нет человеческих имен, так как
          естественная потребность различения людей еще слишком слабо развита у них.
          Женщина – существо в основе своей безымянное, а потому она, сообразно
          идее своей, лишена индивидуальности.
          В связи с этим стоит одно явление, которое при известной внимательности
          прямо бьет в глаза. Стоит женщине услышать шаги, почувствовать присутствие
          или увидеть, наконец, мужчину, который вошел туда, где она находится, как
          она моментально становится совсем другой. Все манеры, движения ее меняются с
          непостижимой быстротой. Она начинает поправлять прическу, разглаживать
          складки на своем платье, подтягивать юбку, все существо ее наполняется то
          бесстыдным, то трусливым ожиданием. В отдельном только случае можно
          сомневаться, краснеет ли она по поводу своего бесстыдного смеха, или она
          бесстыдно смеется над тем, что покраснела.
          Душа, личность, характер – все это тождественно со свободной волей, в
          этом заключается бесконечно глубокий, непреложный взгляд Шопенгауэра. По
          крайней мере, воля постольку совпадает с "я", поскольку мы понятие "я"
          мыслим в известном отношении к абсолютному. Так как женщина лишена своего
          "я", то у нее не может быть также и воли. Кто не обладает своей волей, своим
          характером в высшем значении этого слова, тот очень легко поддается влиянию.
          На него, как и на женщину, влияет один только факт наличности другою
          человека рядом с ним. Он становится в функциональную зависимость от одной
          только этой наличности вместо того, чтобы служить объектом восприятия с ее
          стороны. Оттого Ж – лучший медиум, а М – лучший гипнотизер ее. Из этого
          факта еще не видно, почему думают, что женщины особенно приспособлены к
          медицинской деятельности. Ведь наиболее выдающиеся врачи сами утверждают,
          что главным их средством помочь больному в настоящее время (и, вероятно,
          останется в будущем) является воздействие на него через внушение.
          Во всем животном царстве Ж легче поддается гипнозу, чем М. Насколько
          гипнотические явления имеют близкое родство с явлениями повседневной жизни,
          видно из следующего: как легко "заразить" Ж смехом или плачем (об этом я уже
          говорил при разборе вопроса о женском сострадании)! Как импонирует ей все,
          что она прочитывает в газете! Как легко она падает жертвой самого нелепого
          предрассудка! Как набрасывается она на всякое чудодейственное средство,
          которое порекомендовала ей соседка!
          У кого нет характера, у того нет и убеждений– Потому Ж легковерна,
          некритична, поэтому она не может постигнуть духа протестантизма. Мы,
          конечно, не сомневается, что всякий христианин рождается католиком или
          протестантом еще до крещения, но у нас, тем не менее, очень мало основания
          признать католичество женской религией только потому, что оно доступнее ей,
          чем протестантизм. Здесь следовало бы установить другую основу
          характерологического подразделения, но это не входит в задачи нашего труда.
          Таким образом, мы вполне и исчерпывающе доказали, что женщина бездушна,
          что она лишена своего "я", индивидуальности, личности, свободы, характера и
          воли. Этот результат обладает такой ценностью для всякой психологии, что его
          значение трудно преувеличить. Он говорит, ни больше ни меньше, что
          психологию М и психологию Ж следует изучать совершенно отдельно. По
          отношению к Ж возможно чисто эмпирическое исследование ее психической жизни.
          При изучении психологии М мы должны придерживаться того основного положения,
          которое выдвинул еще Кант, а именно: исходить из понятия "я", понятия,
          венчающего все здание мужской психологии.
          Взгляд Юма (и Маха), согласно которому существуют одни только
          "impressions" и "thoughts" (А. В. С.... к...), как известно, совершенно
          изгнал душу из области психологии. Он изображает весь мир в виде какого-то
          калейдоскопа, сводит его к игре "элементов" и, таким образом, лишает мир
          всякого смысла и почвы. Он разрушает всякую возможность найти твердую точку
          опоры для нашего мышления, уничтожает понятие истины и вместе с ним ту самую
          действительность, философию которой он считает своим исключительным
          призванием. В результате это воззрение несет на себе всю вину за жалкое
          положение современной психологии.
          Современная психология с гордостью несет свое имя "Психология без души"
          – имя, которым окрестил ее не по заслугам превознесенный Фридрих Альберт
          Ланге. Нам удалось, кажется, доказать, что невозможно объяснить себе
          психические явления, отрицая существование души. Наличность души необходима,
          как для толкования психических феноменов М, которому необходимо приписать
          душу, так и для разрешения соответствующих феноменов Ж, которая окончательно
          должна быть признана бездушной. Наша современная психология по преимуществу
          женская психология. Именно поэтому столь поучительно сравнительное изучение
          полов – обстоятельство, которое сыграло не последнюю роль в той
          основательности, с какой я разобрал этот вопрос. Только подобное изучение
          может помочь уяснить нам, что собственно заставляет нас допустить
          существование "я", почему полное смешение мужской и женской психики (в самом
          широком и глубоком смысле) привело к таким роковым ошибкам при создании
          всеобщей психологии.
          Возникает вопрос: может ли психология М являться наукой? На этот вопрос
          следует ответить отрицательно. Я уже предвижу, что некоторые отошлют меня к
          исследованиям экспериментаторов: даже тот, который среди всего этого
          экспериментального шума сохранил известную трезвость мысли, с удивлением
          спросит себя, неужели эти труды не стоят внимания. Но экспериментальная
          психология не только не раскрыла нам глубоких основ мужской психики, она не
          только не дает возможности систематически разработать этот бесконечный ряд
          научных опытов, но едва позволяет мечтать даже о какой-нибудь
          приблизительной систематизации их. Мало того, метод ее, насквозь, от самого
          верхнего слоя своего до сердцевины, – ложен, а потому, экспериментальная
          психология не дала и не могла дать объяснения глубокой внутренней связи
          психических явлений. Психофизическая иллюзия измерений прямо показала
          истинную сущность психических явлений в противоположность физическим: эта
          сущность заключается в том, что функции, с помощью которых можно было бы
          установить связь явлений и объяснить переход одного явления в другое, в
          лучшем случае непостоянны, а потому они не поддаются и точному
          разграничению. Но вместе с отсутствием постоянства функций принципиально
          приходится расстаться с самой возможностью когда-либо достигнуть непреложный
          математический идеал всякой науки.
          Нет научной психологии мужчины. Ибо существу всякой психологии
          свойственно выводить то, чего собственно и вывести то нельзя, точнее говоря,
          ее конечной целью было бы доказать человеку его бытие, его сущность, Но
          тогда каждый человек был бы даже в своей глубокой сущности только следствием
          известной причины, он был бы детерминирован, и ни один человек не должен был
          бы уважать другого, как представителя царства свободы и бесконечной
          ценности. В тот самый момент, когда я превратился бы в вывод из определенных
          посылок и оказался бы подчиненным известным определениям, я потерял бы
          вместе с тем всякую ценность и лишился бы души. Со свободой хотения и
          мышления (последнюю необходимо присоединить к первой) не мирится допущение
          безусловной определенности, которая является исходным пунктом всякого
          психологического исследования. Кто верит в существование свободного
          субъекта, подобно Канту и Шопенгауэру, тот должен отрицать психологию как
          науку. Но кто верил до сих пор в психологию, для того свобода субъекта
          немыслима, даже в виде теоретической возможности. В таком виде эта свобода
          представляется Юму и Гербарту, этим основателям современной психологии.
          Этой дилеммой объясняется то плачевное положение, которое занимает
          современная психология во всех своих принципиальных вопросах. Неимоверные
          усилия, направленные к тому, чтобы изгнать волю из области психологии,
          бесконечные попытки вывести наличие этой воли из ощущения и чувства – все
          это скрывает в основе своей совершенно верную мысль, а именно, что воля не
          есть эмпирический факт. Нигде в опыте не представляется возможным сыскать
          волю, так как она сама является предпосылкой всякого эмпирически –
          психологического факта. Пусть попытается человек, который любит долго спать
          по утрам, произвести над собой наблюдение в тот момент, когда окончательно
          решается встать с постели. Решение (как и внимание) всецело поглощает
          неделимое "я", а потому в нем нет той двойствености, которая необходима для
          восприятия воли. Мышление столь же мало, как и желание, является фактом,
          который можно было бы фиксировать для целей научной психологии. Мыслить
          значит судить, но что представляет собою суждение для внутреннего
          восприятия? Ровно ничего. Это нечто чуждое, привходящее в качестве
          постороннего элемента в восприятие, чего нельзя вывести из того
          строительного материала, который натаскали эти психологические Фазольты и
          Фафнеры. Каждый новый акт суждения разрушает кропотливую работу атомистов
          ощущения. Так же обстоит дело и с понятием– Ни один человек не мыслит
          понятиями, тем не менее существуют понятия, как и суждения. В конце концов
          совершенно правы противники Вундта, утверждая, что апперцепция не есть факт
          эмпирически – психологического характера, что она и не акт, который можно
          было бы воспринять. Бесспорно, Вундт глу
бже своих противников. Только
          плоские умы могут быть ассоционными психологами. Он не без основания
          связывает апперцепцию с волей и вниманием. Но апперцепция столь же мало
          является фактом опыта, как и внимание, как понятие и суждение. Итак, если
          все это, как желание, так и мышление существует, если все это оставить без
          изучения нельзя, если далее все это зло смеется над попытками подвергнуть их
          анализу, то ясно, что мы стоим перед выбором: принять ли нечто такое, что
          обусловливает самую возможность психической жизни, или нет.
          Пора поэтому оставить разговоры о какой-то эмпирической апперцепции и
          признать раз навсегда, что Кант был глубоко прав, признавая одну только
          трансцендентальную апперцепцию. Но если неугодно расстаться с опытом в
          качестве средства изучения, то тогда остается только расплывчатая,
          безнадежно пустая атомистика ощущений с ее ассоциативными законами.
          Психология же при этом, с точки зрения своей методы, должна превратиться в
          придаток к физиологии и биологии, как у Авенариуса. Последний очень тонко
          разработал один только, и то весьма узкий, отдел всей нашей психической
          жизни, но его труд не вызвал дальнейшего развития идей, лежащих в его
          основе, за исключением немногих, кстати, очень неудачных попыток.
          Таким образом, отсутствие философской точки зрения в изучении нашей
          души вполне показало, что оно не может привести нас к постижению истинной
          сущности человека, что никакие утешения не могут нам доставить гарантии
          того, что мы таким путем когда-нибудь в будущем достигнем желательных
          результатов. Чем лучше психолог, тем скучнее ему изучать современные системы
          психологии. Так все они вместе и каждая порознь прилагают всяческие усилия к
          тому, чтобы по возможности меньше обращать внимание на то единство, которое
          только и является основой каждого психического явления. Тем сильнее поражает
          нас своей неожиданностью последний отдел каждой такой психологии, трактующий
          о развитии единой гармонической личности. Это единство, которое представляет
          собою истинную бесконечность, думали создать из большего или меньшего числа
          определяющих его элементов. "Психология как опытная наука" хотела найти
          условие всякого опыта в самом опыте! Подобные попытки вечно рушатся и вечно
          возобновляются, так как умственное течение, подобное позитивизму и
          психологиз-му,не исчезнет до тех пор, пока будут существовать посредственные
          и оппортунистические головы, пока не переведутся натуры, неспособные довести
          свою мысль до ее окончательного завершения. Кто, подобно идеализму, дорожит
          душой и не хочет ею жертвовать, тот должен отказаться от психологии. Кто
          создает психологию, тот убивает душу. Всякая психология хочет вывести целое
          из отдельных его частей, представить его в виде чего-то обусловленного. Но
          более вдумчивый взгляд признает, что частные явления вытекают здесь из
          целого, как своего первоисточника. Так психология отрицает душу, а душа, по
          своему понятию, отрицает всякую науку о себе: душа отрицает психологию.
          В этом исследовании мы решительно высказались в пользу души и против
          комичной и вместе с тем жалкой психологии без души. Для нас является еще
          вопросом, можно ли совместить психологию с душой, можно ли вообще науку,
          ищущую раскрытия законов причинности и норм мышления и желания, поставить
          рядом с свободой мышления и желания. Даже принятие особой "психической
          причинности" мало поможет делу: психология, показав наконец свою собственную
          неспособность, дает тем самым блестящее доказательство в пользу понятия
          свободы, понятия вообще осмеянного и поруганного.
          Этим мы еще не провозглашаем новой эры в области рациональной
          психологии. Напротив, если согласиться с Кантом, то трансцендентальная идея
          души является для нас руководящей нитью при восхождении в ряду условий
          вплоть до необусловленного, а не наоборот, т.е. при "схождении к
          обусловленному". Нужно только отвергнуть все попытки вывести это
          необусловленное из обусловленного, вывод, который неизменно преподносится
          нам в конце какой-нибудь книги в 500 – 1500 страниц. Душа есть регулирующий
          принцип, который должен лежать в основе и руководить нами при всяком истинно
          психологическом, но не относящимся к области анализа ощущении, исследовании.
          В противном случае, сколько старания, любви и понимания мы ни вложили бы в
          это дело, всякое изображение психологической жизни человека в самой
          существенной части своей страдало бы роковым пробелом.
          Совершенно непонятно, откуда взялось столько мужества у исследователей
          легко разделаться с понятием "я" только на том основании, что "я" не
          поддается восприятию в той форме, в какой мы воспринимаем цвет апельсина или
          вкус щелочи. Тем более странно, что эти исследователи даже не пытались
          анализировать такие чувства, как стыд и вина, вера и надежда, страх и
          раскаяние, любовь и ненависть, тоска и одиночество, тщеславие и
          восприимчивость, жажда славы и потребность в бессмертии. Каким иным путем
          хотят Мах и Юм объяснить один только факт стиля, как не с помощью
          индивидуальности? Далее: животные ничуть не боятся своего отражения в
          зеркале, но ни один человек не в состоянии будет провести свою жизнь в
          зеркальной комнате. Может быть, этот страх следует себе объяснить
          "биологически", "дарвинистически" страхом перед своим двойником (которого,
          интересно заметить, нет у женщины)? Стоит только назвать слово двойник для
          того, чтобы вызвать сильнейшее сердцебиение у мужчины. Здесь эмпирическая
          психология совершенно бессильна, здесь нужна глубина. Ибо как можно все эти
          явления свести к отдаленной стадии дикости. животности, когда человечество
          лишено было той безопасности, которую в состоянии доставить одна только
          цивилизация, как это сделал Мах, признав страх у маленьких детей пережитком
          онтогенетического развития? Я об этом только вскользь упомянул с тем, чтобы
          по ставить на вид "имманентным" и "наивным реалистам", что в них самих
          имеется много такого, о чем они...
          Почему человека неприятно задевает, когда говорят, что он принадлежит к
          ницшеанцам, гербартианцам, вагнерианцам и т.д.? Словом, когда его подводят
          под определенное понятие? Ведь такой случай наверное приключился и с Махом,
          когда кто-либо из милых друзей хотел его причислить к позитивистам,
          идеалистам и т.п. Неужели он серьезно думает. что чувство, которое вызывают
          в нас подобные определения со стороны других людей, можно исчерпывающе
          объяснить полной уверенностью в одиночности совпадения "элементов" в одном
          человеке, что это чувство есть не что иное, как оскорбленный расчет
          вероятности? Однако это чувство не имеет ничего общего с тем явлением, когда
          мы, например, не согласны с каким-нибудь научным тезисом. Его не следует
          смешивать также с тем чувством, которое испытывает человек, когда он сам
          причисляет себя, например, к вагнерианцам. В глубочайших основах этого
          чувства кроется положительная оценка вагнерианства, так как сам говорящий –
          вагнерианец. Человек искренний всегда сознается, что подобным признанием он
          имел в виду возвысить Вагнера. В признаниях других людей мы чувствуем, что
          человек имел в виду как раз обратное. Отсюда мы видим, что человек может о
          себе сказать очень много такого, что ему крайне неприятно слышать от других.
          Где же источник этого чувства, которое свойственно даже людям, низко
          стоящим? Он находится в сознании, может быть, даже очень неясного, своего
          "я", своей индивидуальности, которая чувствует себя стесненной подобными
          определениями. Этот протест есть зародыш всякого возмущения.
          Как-то нелепо с одной стороны признавать Паскаля и Ньютона великими
          мыслителями, а с другой стороны приписывать им целый ряд самых бессмысленных
          предрассудков, с которыми "мы" давно уже расстались. Действительно ли мы
          ушли уже так далеко от того времени со всеми нашими электрическими дорогами
          и эмпиричесими психология-ми? Неужели, действительно, культура (если только
          существуют культурные ценности) измеряется состоянием науки, которая всегда
          имеет характер социальный, но не индивидуальный, числом лабораторий и
          народных библиотек? Является ли культура чем-то внешним по отношению к
          человеку, не лежит ли она прежде всего в нем самом?
          Можно, конечно, ставить себя выше Эйлера, величайшего математика всех
          времен, который говорит: "То, что я делаю в настоящий момент, когда пишу
          письмо, я делал бы совершенно так же, если бы находился в теле носорога". Я
          не берусь защищать эту мысль Эйлера, она очень характерна для математика,
          художник никогда ничего подобном не сказал бы. Тем не менее, я считаю
          глубоко неосновательным видеть в ней один только смешной курьез и
          оправдывать Эйлера общей "ограниченностью его времени", не дав себе труда
          понять содержание этой мысли.
          Итак, невозможно обойтись без понятия "я" в психологии, по крайней
          мере, по отношению к мужчине. Приходится, правда, сомневаться, совместимо ли
          это понятие с номотетической психологией в Виндельбандовском смысле, имеющей
          своей целью установить определенные психологические законы. Но это
          обстоятельство нисколько не умаляет значения нашего положения о
          необходимости понятия "я". Быть может, психология вступит на тот путь,
          который был указан ей в одной из предыдущих глав и, таким образом,
          превратится в теоретическую биографию. Только тогда она познает истинные
          границы всякой эмпирической психологии.
          Тот факт, что всякое исследование мужской психологии в конечном счете
          сталкивается с чем-то неделимым, неразлагаемым, с ineffabile, поразительно
          совпадает с тем, что равномерные явления "duplex", "multiplex personality"
          раздвоения или умножения человеческого "я", наблюдались только у женщин.
          Психика абсолютной женщины разложима до последнего атома. Мужская психика не
          поддается полному разложению на составные части. Этого не в состоянии
          сделать самая совершенная характерология, не говоря уже об эксперименте. В
          ней заключено ядро сущности, не поддающееся дальнейшему делению. Ж –агрегат,
          а потому она диссоциируема, делима.
          Поэтому-то так смешно и забавно слышать разговоры гимназистов
          (гимназист, как платоновская идея) о женской душе, о женском сердце и его
          мистериях, о душевном складе современной женщины и т.д. Вера в женскую душу
          является, кажется, в настоящее время и доказательством выдающихся качеств
          акушера. По крайней мере, женщины очень охотно слушают, когда им говорят о
          женской душе, хотя они отлично (в форме гениды) знают, что все это – ерунда.
          Женщина – сфинкс! Ничего более нелепого нельзя было сказать! Вряд ли
          какая-нибудь чепуха превзойдет эту! Мужчина бесконечно загадочнее,
          несравненно сложнее. Достаточно выйти на улицу, чтобы убедиться, что у
          женщины нет ни одного такою выражения лица, которое сразу не стало бы ясным
          и понятным для нас. Как бесконечно беден у женщины регистр ее чувств, ее
          настроений! Вместе с тем мы на лице мужчины часто видим такое выражение,
          которое можно отгадать только в результате продолжительного напряжения
          мысли.
          Наконец, мы пришли к разрешению вопроса о том, существует ли между
          психическими и физическими явлениями известный параллелизм или
          взаимодействие. В применении к Ж координирующим началом обоих рядов явлений
          следует признать психофизический параллелизм:
          по мере того, как женщина стареет, она теряет способность к
          психическому напряжению, которая является средством для достижения ее
          половых целей и развивается вместе с последними. Мужчина никогда не стареет
          в столь сильной степени, как женщина. Духовная деградация для него не
          является необходимостью, в отдельных случаях она проявляется в связи с
          физической деградацией. Меньше всего, наконец, проявляется старческое
          слабосилие у тех людей, которые обладают широко развитой духовной
          мужественностью у гениев.
          Недаром такие философы – параллелисты чистейшей воды, как Спиноза и
          Фехнер, были одновременно и самыми строгими детерминистами. Свободному,
          умопостигаемому субъекту М, который выбирает между добром и злом,
          руководствуясь своей волей, чужд психофизический параллелизм, который для
          психических явлений требует той же последовательной причинности, как и для
          явлений механических.
          Этим разрешен вопрос о приниципиальной точке зрения всякого
          психологического изучения полов. Этот взгляд снова встречается с
          колоссальным затруднением в виде целого ряда фактов самого поразительного
          свойства. Правда, эти факты лишний раз нам доказывают полнейшее отсутствие
          души у Ж и притом самым решительным образом, но с другой стороны они требуют
          выяснения одной очень своеобразной черты в поведении женщины, черты,
          которая, как это ни странно, до сих пор еще не приобрела ни в одном
          произведении значения проблемы.
          В свое время мы обратили уже внимание на ясность, свойственную мышлению
          мужчины, в сравнении с той неопределенностью, которая господствует в
          мышлении женщины. Далее мы указывали, что функция правильной речи,
          содержанием которой являются твердые логические суждения, влияет на женщину
          в качестве характерного полового признака мужчины. Но то, что возбуждает Ж в
          половом отношении, должно являться свойством М. Твердость характера мужчины
          производит на женщину также чисто половое впечатление. Она презирает
          покладистого, уступчивого мужчину. В подобных случаях говорят о нравственном
          влиянии женщины на мужчину, а между тем она стремиться только приобрести
          свое половое дополнение во всех его дополнительных качествах. От мужчины
          женщины требуют мужественности. Они чувствуют свое незыблемое право
          возмущаться и презирать того мужчину, который не оправдал их ожиданий в этом
          направлении. Как ни кокетлива, как ни лжива женщина, тем не менее ее
          раздражает и возмущает кокетство и лживость мужчины. Она может быть
          трусливой до последней степени, но мужчина должен быть храбр. Обыкновенно не
          хотят и знать о том, что это все проявления полового эгоизма, который жаждет
          неомраченного наслаждения через свое дополнение. И вряд ли можно было бы
          найти где-нибудь в опыте более убедительное доказательство бездушности
          женщины, чем в том факте, что женщина всегда требует от мужчины души, что на
          нее приятно действует доброта, тогда как она сама далеко не добра. Душа есть
          половой признак, которого женщина требует от мужчины совершенно так же и для
          тех же целей, для каких ей нужна мускульная сила и щекочущие усы. Можно
          возмущаться грубостью этого выражения, но дело от этого не изменится.
          Сильнее всего действует на женщину мужская воля. В этом отношении она
          обладает удивительно тонким чутьем. Она с точностью узнает, где под словами
          "я хочу" скрывается у мужчины напряженность и аффектация, и где видна
          истинная решимость. В последнем случае эффект получается самый
          поразительный. Как может женщина, являясь бездушной, чувствовать душу
          мужчины? Как может она, будучи аморальной, судить о его нравственности? Как
          может она знать о твердости его характера, если она сама, как личность, не
          обладает характером? Как может она чувствовать его волю, не имея сама воли?
          Вот формулировка той колоссально сложной проблемы, которая послужит
          предметом дальнейшего изложения.
          Но прежде, чем приступить к разрешению этого вопроса, необходимо
          укрепить со всех сторон занятые нами позиции и защитить их от нападений,
          которые могли бы их хоть сколько-нибудь поколебать.

          ГЛАВА Х

          МАТЕРИНСТВО И ПРОСТИТУЦИЯ


          Главное выражение, которое без сомнения будет выставлено против нашего
          исследования, заключается в том, насколько найденные положения применимы ко
          всем женщинам. Для некоторых, даже для многих женщин это, пожалуй, и верно,
          но есть ведь еще и другие,..
          Первоначально я не имел в виду останавливаться на специальных формах
          женственности. Женщины поддаются подразделению с различных точек зрения. Но
          следует остерегаться применить ко всем женщинам то положение, которое
          справедливо только относительно какого-нибудь крайнего типа их, хотя бы этот
          тип и обладал большой распространенностью, попадался бы нам повсюду,
          необходимо однако помнить, что это только известный тип и что характерная
          индивидуальность его может потерять всю свою яркость при преобладании
          другого прямо противоположного типа. Существует много подразделений женщин,
          существуют также различные женские характеры, хотя слово характер следует в
          данном случае понимать в эмпирическом смысле. Все черты характера мужчины
          имеют много поразительных аналогий в характере женщины –обстоятельство,
          которое часто дает повод для разных амфиболии (интересное сравнение этого
          рода будет приведено в дальнейшей части этой главы). Но помимо этого
          характер мужчины всецело погружен в сферу умопостигаемого и прочно укреплен
          там. Благодаря этому для нас опять выясняется факт смешения характерологии и
          учения о душе, также общность их судьбы. Характерологические различия женщин
          не имеют тех глубоких и прочных корней, которые могли бы привести к развитию
          обособленной индивидуальности.
          Пожалуй, не существует ни одной женской черты, которая в течение всей
          жизни женщины, сохранилась бы в первоначальной своей чистоте, которая не
          изменилась бы благодаря воздействию мужской воли и не отступила бы на задний
          план или окончательно не уничтожилась бы под ее влиянием. Каковы дальнейшие
          различия между одинаково мужественными и одинаково женственными
          индивидуумами – этот вопрос я намеренно оставлю пока в стороне. Но сделали
          мы это не потому, что сведение психологических различий к принципу половых
          промежуточных форм дало нам больше, чем только одну из тысячи руководящих
          нитей, которую можно найти в этой запутаннейшей из всех областей. Мы
          исходили при этом из того простого соображения, что всякое скрещение с
          другим принципом, всякое расширение линейного метода до плоскостного
          неблагоприятно отразилось на этой первой попытке основательно разобраться в
          характерологических явлениях. Эта попытка имеет в виду нечто больше
          установления характеров или эмоциональных типов. Специально женская
          характерология должна явиться предметом особого исследования, хотя и
          настоящая работа, по мере возможности, не упускала из виду индивидуальных
          различий женщин. Мне кажется, что я при этом избежал поспешных и ложных
          обобщений и утверждал только то, что в одинаковой степени и с одинаковой
          справедливостью применимо ко всем женственным женщинам без исключения. Речь
          до сих пор шла о Ж в самом общем смысле слова. Но так как мне в качестве
          возражения могут выставить только один тип, то я нахожу нужным
          охарактеризовать здесь из всего множества только пару самых противоположных
          типов. Все то низкое и гадкое, что я приписал женщине, найдут неправильным в
          приложении к женщине – матери.
          Придется остановиться на этом несколько дольше. Тут же следует
          заметить, что никто не может взяться за разрешение этой проблемы, не
          подвергнув одновременно изучению и противоположный полюс матери,
          диаметрально противоположную возможность женской натуры. Только таким путем
          нам удастся провести точные границы типа матери, резко выделить свойства
          матери от всевозможных свойств, присущих другим женщинам.
          Диаметрально противоположным типу матери является тип проститутки. Это
          противопоставление так же мало можно вынести из каких-нибудь логических
          посылок, как и противопоставление мужчины женщине. Последнее мы только
          видим, но никогда не доказываем. То же самое и относительно первого: его мы
          должны разглядеть или найти в опыте, Только тогда мы убедимся, что оно
          ничуть не нарушает стройности нашей схемы. Всевозможные ограничения, которые
          здесь необходимо установить, будут рассмотрены в дальнейшем. Пока мы только
          рассмотрим женщину с точки зрения двух типов, причем, в одном случае
          преобладает один тип, в другом случае – другой.
          Эти оба типа – мать и проститутка.
          Наше деление может быть превратно понято, если мы не укажем на отличие
          его от другого, очень распространенного подразделения. Нередко приходилось
          слышать, что женщина является одновременно и матерью и возлюбленной. Мне
          трудно уяснить себе мысль и пользу подобного разделения. Должно ли качество
          возлюбленной представлять собою определенную стадию, которая необходимо
          предшествует материнству? В таком случае оно не может быть длительной
          характерологи ческой особенностью. Далее, что говорит нам понятие
          "возлюбленная относительно самой женщины? Ровно ничего, разве только то, что
          ее любят. Придает ли это понятие женщине существенное качество, или оно дает
          только внешнее определение ей? Быть любимой может быть одинаково как мать,
          так и проститутка. В крайнем случае, можно было бы под видом "возлюбленной"
          описать целую группу женщин, которая занимает среднее положение между
          матерью и проституткой, которая представляет собою промежуточную форму двух
          упомянутых полюсов. Или, быть может, считали необходимым особо подчеркнуть
          тот факт, что женщина стоит в других отношениях к отцу своих детей, чем к
          самим детям. Но иногда под "возлюбленной" следует понимать женщину, которая
          дает себя любить, т.е. всецело отдается любящему. Этим однако мы еще ничего
          ценного не приобрели, так как в подобном случае и мать, и проститутка
          формально могут действовать одинаково. Понятие "возлюбленная" еще ничего не
          говорит о качествах того существа, которое является предметом любви: да, это
          само собою понятно, так как оно выражает собою определенную стадию жизни
          одной и той же женщины, стадию, за которой следует другая в форме
          материнства. Так как состояние "возлюбленной" является только случайным
          признаком ее личности, то можно видеть, насколько нелогично это
          подразделение. Ведь материнство содержит в себе нечто более глубокое, чем
          один только факт того, что женщина родила. Эта именно более глубокая
          сущность материнства и является ближайшей задачей нашего исследования.
          Итак, материнство и проституция – два полярно– противоположных явления.
          Это положение можно с известной степенью вероятности заключить уже из того
          факта, что у женщины-матери гораздо больше детей,чем у кокотки, в то время
          как уличная проститутка в большинстве случаев совершенно бездетна. Следует
          заметить, что неодна только продажная женщина принадлежит к типу
          проститутки. К нему можно причислить и много, так называемых, благородных
          девушек и замужних женщин, даже таких, которые не нарушают брачных уз. Они
          не делают этого не потому, что не представлялось случая, а просто потому,
          что сами не хотели заходить так далеко. Поэтому не следует особенно
          удивляться применению понятия проститутки к более широкому кругу женщин, чем
          это привыкли до сих пор делать, относя это понятие только к продажным
          женщинам. Уличная проститутка только тем отличается от пользующейся большим
          почетом кокотки и более благородной гетеры, что она абсолютно лишена
          способности к какому-либо дифференцированию отношений. Далее, отсутствие у
          нее всякой памяти превращает ее жизнь в совокупность отдельных,
          изолированных моментов, между которыми нет ни малейшей связи. Поэтому тип
          проститутки мог бы существовать даже и тогда, когда на свете были бы только
          один мужчина да одна женщина, ибо этот тип получает свое выражение в
          специфическом отношении к отдельному мужчине.
          Только сам по себе факт меньшей плодовитости проститутки уже
          освобождает меня от обязанности опровергать один очень распространенный
          взгляд, по которому проституция – явление, лежащее, строго говоря, глубоко в
          естественной природе человеческого существа, представляет собой результат
          неблагоприятных социальных условий а именно отсутствия заработка у многих
          женщин. Этот взгляд склонен обвинять существующий общественный строй, в
          котором экономический эгоизм мужчин, забравших всю власть в свои руки,
          сильно затрудняет незамужним женщинам доступ к честной жизни. Далее он
          указывает на сильно распространенную холостую жизнь, вызванную будто бы
          материальными условиями и требующую во что бы то ни стало существования
          проституции. Разве следует напоминать, что проституция –черта, свойственная
          не одним только уличным проституткам, но что иногда и богатые девушки,
          пренебрегая всеми преимуществами своего положения, предпочитают открытое
          фланирование по улицам. Улица есть принадлежность истинной проституции. Ведь
          женщинам отдают даже предпочтение в занятии должностей в магазинах, на
          почте, телеграфе, телефоне. Правда, эти занятия очень однообразны и
          шаблонны, но ведь женщина менее дифференцирована, чем мужчина, а потому и
          менее требовательна. В этом отношении капитализм опередил науку. Он нашел,
          что женский труд должен быть оплачиваем дешевле мужского, так как
          потребности женщины менее значительны. Впрочем, проститутке приходится очень
          туго, так как ей нужно дорого платить за квартиру, одеваться в дорогие
          платья и сверх того содержать еще сутенера. Насколько сильно в них влечение
          к этому образу жизни видно из того, что проститутка, даже выйдя замуж, часто
          возвращается к своему прежнему ремеслу. Проститутка кроме того, в силу
          неизвестных, лежащих глубоко в ее природе причин, совершенно невосприимчива
          к некоторым инфекциям, которые в большинстве случаев поражают честных
          женщин. Наконец, проституция существовала всегда и ее рост не находится ни в
          каком отношении с различными усовершенствованиями капиталистической эпохи.
          Мало того, она даже принадлежала к числу религиозных институтов некоторых
          народов древности, например, финикиян.
          Итак, проституция не есть какой-нибудь определенный путь, на который
          мужчина толкал бы женщину. Мы не отрицаем, что в очень многих случаях вина
          всецело падает на мужчину, а именно, когда девушка должна была покинуть свою
          должность и остаться без хлеба. Но тот факт, что в подобных случаях женщина
          видит надлежащий выход из затруднительного положения только в проституции, –
          этот именно факт глубоко лежит в природной сущности ее. Чего нет, того и
          быть не может. Ведь мужчине, который с материальной стороны гораздо чаще
          подвергается всяким превратностям судьбы и который интенсивнее ощущает
          нужду, чем женщина, проституция совершенно чужда. Если она и встречается
          (среди кельнеров, парикмахеров и т.д.), то только в ярко выраженных
          промежуточных половых формах. Поэтому склонность и влечение к проституции
          являются органической врожденной чертой женщины, такой же естественной
          чертой, как и предрасположение к материнству.
          Этим я не хотел сказать, что женщина становится проституткой
          исключительно под влиянием внутренней необходимости. В большинстве женщин
          кроются обе возможности – матери и проститутки. Прошу извинения, ибо знаю,
          что это жестоко по отношению к мужчинам, нет только девственницы. Решающим
          моментом в торжестве одной из этих– возможностей является мужчина, который
          может сделать женщину матерью, но не актом совокупления, а одним только
          своим взгля дом. Шопенгауэр заметил, что человек, строго говоря, должен
          исчислять время своего существования с того момента, когда его отец и его
          мать влюбились друг в друга. Но это неверно. В идеальном случае рождение
          человека следовало бы отнести к тому моменту, когда женщина впервые увидели
          или услышала только голос мужчины, будущего отца ее ребенка. Правда,
          биология и медицина, теория искусственного подбора и гинекология за
          последние шестьдесят лет, под влиянием Иоганна Мюллера, Т. Бишофа и Ч.
          Дарвина, относились крайне отрицательно к вопросу о ««предопределяющем
          глазе" и "предопределяющем взгляде". В дальнейшем я постараюсь развить
          теорию этого явления. Здесь же и только замечу, что очень несправедливо
          отрицать возможность существования "предопределяющего глаза" только на том
          основании, что она несоместима с взглядом, по которому только семенная
          клетка и яйцо могут образовать новый индивидуум. "Предопределяющий глаз" в
          действительности существует, и наука должна стремиться объяснить его вместо
          того, чтобы без всяких разговоров объявлять его невозможным. Ведь трудно
          сказать, чтобы наука обладала тем огромным запасом опыта, который дал бы ей
          право упорно настаивать на своем взгляде– В априорной науке, подобной
          математике, я должен решительно отвергнуть мысль, что на Юпитере дважды два
          равно пяти, биология же имеет дело с положениями "относительной всеобщности"
          (Кант).
          Если я здесь выступаю в пользу "предопределяющего глаза" и в его
          отрицании вижу только ограниченность человеческого понимания, то из этого
          еще не следует заключить, что я его принимаю за причину всех уродливостей
          или только большей части их. Речь пока идет только о возможности влияния на
          потомство без полового акта с матерью. И здесь я осмелюсь сказать следующее:
          тот факт, что Шопенгауэр и Гете придерживались одного взгляда в теории
          цветов, a priori устраняет вся-кое сомнение в превосходстве их взгляда перед
          всеми мнениями прош-лыx, настоящих и будущих физиков. Точно также истина,
          высказанная Ибсеном ("Женщина с моря") или Гете ("Wahlverwandtschaften"), не
          может быть опровергнута приговорами всех вместе взятых медицинских
          факультетов мира.
          Человек, от которого можно было бы ожидать такого сильного влияния на
          женщину, что ее дитя оказалось бы похожим на него даже в том случае, если бы
          оно выросло не из его семени – такой человек должен был бы явиться самым
          совершенным дополнением этой женщине в половом отношении. Если же такие
          случаи чрезвычайно редки, то это обясняется невероятностью встречи двух,
          столь совершенных дополнительных моментов, но ни в коем случае не служит
          возражением против принципиальной возможности тех фактов, которые описаны
          Гете и Ибсеном.
          Встретит ли женщина такого мужчину, который одним только присутствием
          своим уже делает ее матерью своего ребенка – это является делом случая. В
          этих именно пределах можно допустить мысль, что судьба многих матерей и
          проституток могла сложиться совершенно иначе. С другой стороны существует
          бесчисленное множество примеров совершенно противоположного характера.
          Женщина может в течение всей своей жизни не встретиться с таким человеком и
          вместе с тем навсегда сохранить типичные черты матери. И наоборот. Такой
          единственный мужчина может появиться, но он своим появлением не в состоянии
          предотвратить окончательного и решительного обращения женщины к проституции.
          Остается один выход: следует принять два врожденных противоположных
          предрасположения, которые в различных женщинах распределены в неодинаковой
          пропорции: абсолютная мать и абсолютная проститутка. Действительность лежит
          между двумя этими типами. Нет ни одной решительно женщины, которая была бы
          лишена инстинктов проститутки.
          Я знаю, многие будут это отрицать. Они спросят: что свойственное
          проститутке, можно найти в женщине, которая меньше всего похожа на кокотку?
          Я пока ограничусь указанием на то, с какой снисходительностью, даже
          сочувствием относится женщина к грязному прикосновению со стороны чужого
          человека. Если придерживаться этого масштаба, то легко будет доказать, что
          абсолютной матери совершенно не существует.
          Нет также ни одной женщины, которая не обладала бы побуждениями матери.
          Но я должен тут же заметить, что гораздо чаще встречал в женщинах резко
          выраженные черты абсолютной проститутки, чем черты материнства, развитые до
          такой степени, что совершенно вытеснили бы из нее всякое подобие
          проститутки.
          Самый поверхностный анализ понятия материнства приводит нас к
          заключению, что желание иметь детей является главной и основной целью жизни
          матери. Для абсолютной проститутки, напротив, акт оплодотворения совершенно
          потерял эту цель. Таким образом всестороннее исследование поставленного нами
          вопроса должно прежде всего выяснить отношение матери и проститутки к
          следующим двум явлениям: к ребенку и к акту совокупления.
          Мать и проститутка различаются прежде всего по характеру их отношения к
          ребенку. Центром тяжести для проститутки является мужчина, для матери –
          ребенок. Пробным камнем в этом вопросе может служить отношение к дочери.
          Если женщина не завидует сравнительной молодости и красоте своей дочери, ее
          успехам у мужчин, вполне отождествляя себя с нею и радуясь ее поклоникам,
          как будто своим собственным, только такая женщина может быть названа
          матерью.
          Абсолютная мать, все помыслы которой сосредоточены только на ребенке,
          становится матерью через любого мужчину. Замечено, что женщины, которые в
          детстве много внимания уделяли куклам, любили детей и охотно ухаживали за
          ними, не особенно разборчивы в отношении мужчины. Они берут себе в мужья
          первого попавшегося молодца, который в состоянии ее кой-как обеспечить и
          расположить к себе ее родителей и родствеников, когда же такая девушка
          становится матерью, то каков бы ни был ее муж, она никогда о другом мужчине
          не думает (конечно, в идеальном случае). Для абсолютной проститутки, даже в
          детском ее возрасте, дитя является синонимом ужаса. Впоследствии она
          пользуется ребенком только как средством создать обманчивые идиллические
          отношения матери к ребенку, отношения, которые всецело рассчитаны на то,
          чтобы растрогать мужчину и привлечь его к себе.
          Она – женщина, которая ощущает сильнейшую потребность нравиться всем
          мужчинам. Но так как абсолютной матери не существует, то можно в каждой
          женщине найти, по крайне мере, следы этой потребности, которая
          распространяется на всех без исключения мужчин в мире.
          Здесь мы подошли только к формальному сходству между абсолютной матерью
          и абсолютной кокоткой. Строго говоря, они обе не предъявляют никаких
          требований к личности своего полового дополнения. Одна берет любого мужчину,
          который ей может быть полезен в ее желании иметь ребенка, и когда этот
          ребенок уже налицо, ей другого мужчины не надо: только в этом смысле ее
          можно назвать "ед

Пол и характер (2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14)



[Комментировать]