Насилие (агрессия) и литература 2

Насилие (агрессия) и литература (2 3)

          Часть 2

          жать призывы к агрессивному поведению в разных социальных сферах:
          Агрессия по отношению к родственникам :
          В книге "Напутствие получающим Благословение" Мун восклицает: " Как насчет физических родителей? Кто они?.. Мы, в позиции небесных детей, должны поглощать других – земных детей и земных родителей, которые уподобляются сатанинским детям и сатанинским родителям: мы должны поглотить их как питательное вещество и ингредиенты удобрения».
          В книге лидера «Богородичного центра» Береславского встречаем следующие выражения: « Земная мать – прообраз дьяволицы. Земной отец – прообраз сатаны»; «И каждый отец – сыноубийца, и каждая мать, распявшая господа, – жена дьявола»; «Во грехе родила меня и матерь моя... и сеется ею только смерть и тления... Отрекись, брат»; «Три ее божка – чрево, блуд и сын. Три мерзкие богини – грудь, гениталии и задница...»
          А так о семье учат « в международном обществе сознания Кришны»:
          «Привязанность к семье до самого конца жизни – это самая последняя степень деградации человека».
          « Как правило, люди привязаны к различным внешним обозначениям... связанным с семьей, обществом, страной... Пока человек привязан к этим обозначениям, он считается материально загрязненным».
          Дискриминационное отношение к женщине:
          «Общество сознания Кришны»:
          «... людей с низким интеллектом: женщин, шудр и падших представителей семей дважды рожденных» .
          «Признаки века Кали таковы: 1) вино, 2) женщины, 3) азартные игры и 4) скотобойни...»
          Богородичный центр. Береславский пишет:
          Сатана «прогрыз в тонком теле Евы дыру между ног, осрамил ее и внедрился в ее плоть, создав там свой престол», сделал «гениталии центром личности Евы»; « Она (Ева –авт.) превращает мужа в сына и сына в мужа, постоянно погружая их в свою бездонную. разженную геенской похотью ненасытную утробу, сиречь в утробу дьяволицы, священнодействуя на генитальном престоле, воздвигнутом сатаной».
          Аутоагрессия.
          Адептам внушают мысль о полезности самоистязания и жертвы во имя культа.
          На занятиях «Аум Сенрике» сектантов заставляют с завидной регулярностью повторять: « Человек непременно умрет. Человек обязательно умрет". «Асахаровская «Система обучения 13» вторит этому: "Человек умрет. Человек непременно умрет. Человек непременно умрет. Смерть неизбежна...", текст, слово в слово, повторяется буквально через страницу, независимо от предыдущего. Подобного рода занятия являются одним из путей подготовки человека к принятию необходимости пожертвовать жизнью во имя целей "АУМ Сенрике"» .
          В «Богородичном центре» известна практика, когда новички, следуя предписаниям духовной книги «Родовой поток» твердят: «У меня нет своего ума, совести, тела, воли»; «И надо решиться убить себя – это именно та жертва, к которой призывает Господь» и т.д.
          – С помощью культовой литературы человеку внушают стереотипы мышления.
          « Слова – это инструменты, которыми мы пользуемся для выражения мыслей. « Специальные» же слова скорее ограничивают, чем расширяют понимание и могут даже вовсе блокировать мышление. Их функция – урезать сложные переживания до тривиального «птичьего языка». » .
          Идеологическая литература культов внедряет «специальные» словесные формулы. Обозначим их как – «императивную лексику», которая переживания и мировоззрение адепта помещает в особые языковые шаблоны.
          У любой секты «своя специальная терминология». Саентология перенасыщена « самодельными специальными наукообразными терминами и сокращениями (новояз)» .
          Сколько сект, столько и примеров.
          Итак, нужные словесные клише формируют нужный образ мысли.
          – Литературу могут использовать в формировании убеждений о «невиновности» насилия.
          Людям внушается следующее:
          «Насилие, совершаемое в соответствии с принципами религии, намного выше так называемого «ненасилия» ».
          Снятие ответственности с кришнаита за любое преступление :
          « Кто не руководствуется ложным эго, и чей разум свободен, тот, даже убивая людей в этом мире, не убивает, и поступки его не имеют для него последствий". ("Бхагавад-Гита как она есть " Глава 18, текст 17:)
          «Любой человек, действующий в сознании Кришны... даже убивая, не совершает убийства». ("Бхагавад-Гита как она есть " Глава 18, комментарий к тексту 17)
          «Достигшие совершенного сознания Кришны в конечном итоге не ответственны за свои действия. Все зависит от высшей воли...» ("Бхагавад-Гита как она есть Глава 18, комментарий к тексту 14)
          Положения о допустимости и возможности убийства родственников во имя Кришны .
          «Господь Кришна не одобрил так называемого сострадания Арджуны к своим близким». ("Бхагавад-Гита как она есть " Глава 2, комментарий к тексту 2:)
          «Его мало волнуют случайные происшествия, такие как авария, болезнь, нужда и даже смерть любимого родственника». ("Бхагавад-Гита как она есть " Глава 6, комментарий к тексту 23:)
          «Нужно пожертвовать всем ради того, чтобы постигнуть Кришну и служить Ему, как сделал Арджуна. Арджуна не хотел убивать членов своей семьи, но когда он понял, что они были препятствием на пути к осознанию Кришны, он последовал Его указаниям... и сразил их».( "Бхагавад-Гита как она есть " Глава 13, комментарий к текстам 8-12:)
          «В начале "Бхагавад-Гиты" Арджуна был встревожен тем, что должен убить Бхишму и Дрону, своих почтенных деда и учителя. Однако Кришна сказал, что ему не следует страшиться убийства своего деда». ("Бхагавад-Гита как она есть " Глава 11, комментарий к тексту 49:)
          Таким образом, с помощью культовой литературы, в сектах, происходит психологическое насилие над личностью. Это проявляется в ряде моментов:
          – Индоктринация
          – Дистинкция
          – Формирование вины
          – Формирование фобий
          – Внушение стереотипов агрессии
          – Внушение стереотипов мышления
          – Формирование убеждений о « невиновности насилия»
          в. Гендерная агрессия.
          Гендерная агрессия – это половая дискриминация, право не которую закреплено в мифологии и религиозных текстах.
          Психолог Д. Арчер в одной из работ упоминает о фольклоре, формирующем у мужчин чувство собственности на жену и детей. Исследования показывают – собственнические тенденции занимают не последнее место в мотивации мужчин, агрессивно ведущих себя с женами (Dobash and Dobash 1977/8). Поэтому, не исключено, что литература, закрепляющая подчиненное положение женщины влияет на агрессивность. Культурно-половая дискриминация, как правило, влечет за собой насилие – позволенное и законное. И как знать, не будь Библии, может, мы никогда бы не узнали историю Отелло.
          Гендерная агрессия проявляется по-разному. Например, христианская традиция. В ней отношения библейского бога с еврейским народом похожи на супружеские («народ» с древ.евр. женского рода»). Бог – муж, народ – жена обязанная чтить мужа, подчиняться ему и главное ... «...да не будет у тебя других богов....». Этот постулат супружеской верности и многое другое, воплощены в браке земном. Ведь именно на отношениях Бога и народа построен людской брак. Муж главенствует – жена покоряется. Недаром сказано Еве: « и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобой». Ну а что если неверность? И бог и человек поступают в чем-то одинаково. Вспомним Содом и Гоморру – смерть настигла изменников веры. Любая попытка отхода от Бога рассматривалась как неверность. То же и на земле. Жена, изменившая мужу достойна наказания. И как Бог карает отступников, так и праведный муж должен учинить расправу. В этом смысле ревность глубоко религиозное чувство. Оно как следование божественным наветам и высшим замыслам. А агрессия из ревности и по сей день считается справедливой. Так, женщина становиться потенциальной, а часто и реальной жертвой.
          Библейский пример не единственный. Низведение женщины до легального объекта агрессии присуще славянской, аккадской, шумерской культурам.
          В «Памятниках старинной русской литературы» есть «притча о женской злобе». Это поучение, сказанное отцом сыну, проникнутое глубокою злобою к женщине, как существу порочному. Вот фрагмент об истреблении плода и детоубийстве, совершаемом женщиной. «Слыши, сыне мой, про ехидну. Такова суть, ибо своих чад ненавидит; аще хощет родити, подшится их съести, они же погрызают у нее утробу, и на древо от нее отходят и она от того умирает. Сей же уподобишася ехидне нынешние девицы многие: не бывают мужем жены, а во утробе имеют, а родити не хощет, и помышляет: егда отроча от чрева моего изыдет, и аз его своими руками удавлю...».
          «Нормативная» литература Руси содержала инструкции о том, как обращаться с женщиной. «Домострой» – свод юридических и бытовых правил закреплял правила обращения с женой:
          «Не бей по лицу, иначе с ней будет нельзя появляться на людях»;
          «Жену лучше учить плетью, потому что это больнее: так она лучше усвоит урок»
          В аккадской, шумерской культурах переход к патриархату обозначился сменой мифологических образов и половой дискриминацией. Появилось сказания о Боге-мужчине, одолевающем первородный хаос, воплотившийся в образе женщины. В аккадской литературе эти образы сохранились в космогонической поэме « Энума элиш». Там рассказано о борьбе между поколениями старших и младших Богов. Первых возглавляла праматерь Тиамат, во главе вторых стоял Мардук. Исход предрешен – Тиамат погибает:
          «...Булавой беспощадной рассек ей череп.
          Он разрезал ей вены, и поток ее крови
          Северный ветер погнал по местам потаенным,
          Смотрели отцы, ликовали в веселье.
          Дары заздравные ему послали.
          Усмирился Владыка, оглядел ее тело.
          Рассек ее тушу, хитроумное создал.
          Разрубил пополам ее, словно ракушку.
          Взял половину – покрыл ею небо»
          В шумерской мифологии версия перехода культуры с матрилинейных на патриархальные позиции также интересна. Она рассказывает о боге Энлиле, насилующем богиню Нинлиль. У ацтеков боги Кецалькоатль и Тескатлипока разрывают на части богиню Тлатекутли, превращая ее части в реки, горы и деревья. Смерть от рук бога мужчины получает О-гэцу-химэ в японской мифологии.
          У многих народов встречается сюжетная линия о культурном герое, побеждающем змея, в образе которого воплощалось женское начало. В Анатолии индоевропейский хеттский бог поверг дракона Иллуянку. В Библии Иегова убивает Левиафана. Тиамат, сражённая Мардуком, тоже изображалась в виде дракона и семиголовой гидры.
          Можно предположить, что литература послужила инструментом смены социальных эпох. Дискриминация женского пола, происходившая на уровне священных текстов, дала толчок к развитию у мужчин собственнических тенденций. Что, в свою очередь, влияет на агрессивность.
          г. Индивидуальная агрессия.
          Автор.
          – атрибуция агрессора.
          Автор как агрессор может проявлять себя по-разному. Например, представлять себя таковым. Это виртуальная реализация агрессии. Американский писатель Чарльз Буковски так и делал. Известно, что в рассказах, он изображал себя в облике « развратника и пьяницы» – альтер-эго Генри Чинаски. Или просто в деструктивном образе. Например, в сборнике «Блюющая дама» Ч. Буковски пишет:
          "Любитель цветов":
          В Горах Валькирий
          где бродят надменные павлины
          я увидел цветок
          размером со свою голову
          а нагнувшись, чтобы
          его понюхать
          лишился мочки уха
          кусочка носа
          одного глаза
          и половины пачки
          сигарет.
          на следующий день
          я вернулся
          чтоб выдрать проклятый цветок
          но он показался мне таким
          красивым
          что вместо него
          я придушил павлина.
          Еще один пример с американской писательницей Энн Райс. Ее перу принадлежит роман «Интервью с вампиром», вышедший на экраны в 1994 г. Главный герой, Лестат Лайонкур – вампир. Э. Райс, в одном из интервью, рассказывала, что этот роман писала в тяжелой депрессии, вложив туда очень много личных переживаний. «Например, девочка-вампир – в действительности ее раноумерший ребенок, Лестат – то, кем она бы хотела быть...». Стоит заметить, что это не самый благородный образ искусителя и убийцы.
          «Тайна долины Макарджера» А. Бирса. Одинокая хижина... где когда-то старик-шотландец убил свою жену. « Жестокий и мрачный колорит новелл Бирса, несомненно, связан в определенном отношении с трагическими событиями в биографии самого писателя. После разрыва с женой и сыном в его окрашенных "могильным" юмором новеллах появляются фигуры маньяков, с необычайной легкостью расправлявшихся со своими близкими: родителями, женами и прочими родственниками». В предисловии к одному из сборников писатель открыто заявлял: "Когда я писал эту книгу, мне пришлось тем или иным способом умертвить очень многих ее героев, но читатель заметит, что среди них нет людей, достойных того, чтобы оставить их в живых". А. Бирс как-бы признается в совершенных убийствах, не отрицая своей причастности к происшедшему. Он действовал в каждом персонаже и отождествлял его, в каком-то смысле, с собой.
          С другой стороны, автор, может переносить свои садистические черты на персонажей, открыто не сопоставляя их с собой, как делал это Ч. Буковски и др.
          Многим из нас известен американский психолог Б. Скиннер. Он создал модель человека будущего, разработал «технологию социального контроля, которая позволит, по его мнению, управлять человеком и психологически и нравственно... сформировать в каждом индивиде условные рефлексы " хорошего поведения ", спроектировать шаблоны переживаний, которые позволят добиться запрограммированных поступков...». « Не нужен запутанный психоанализ», – пишет Р. Мэй: « для того, чтобы заметить, что... здесь налицо сильная потребность во власти». Возможно, речь идет о скрытом садистском комплексе. В пример этого Р. Мэй приводит отрывок из романа Скиннера «Уолден 2», где автор переносит свои потребности на героя, внешне не ассоциируя с собой. Фаррис, герой романа приказывает голубям: « Работайте, черт бы вас побрал! Работайте как вам полагается». К сведению, опыты свои Б.Скиннер проводил именно на голубях.
          В Мичигане случилась другая история. Студент местного университета был арестован по обвинению федеральных властей в распространении «общественно опасных материалов за то, что послал в телеконференцию alt.sex.stories рассказ, в котором фигурировало действительное имя одной из его сокурсниц. В его истории рассказывается о мучениях прикованной к креслу женщины, которую истязают раскаленным железом и подвергают содомическому надругательству». Не исключено, что в роли виртуального насильника мог выступить сам автор рассказа.
          В вышеуказанных случаях, литература для автора – способ самовыражения в образе другого человека, недоступного в реальности, действия, которого общество осудило бы.
          В магической поэзии сочинитель выходит за рамки своего творчества. Он не вымышленный, а реальный агрессор, поскольку верит в то, что причиняет вред. Например, в доисламской традиции Востока есть интересный жанр – касыда. Касыда – это небольшая поэма. Все части ее строго упорядочены и подчинены определенной логике. Сначала идет описание заброшенного бедуинского стойбища:
          В этих просторах недавно еще кочевали...
          Братья любимой...
          Далее идет плач поэта по невесте и восхваление ее красоты:
          Словно газель, за которой бежит сосунок,
          Юное диво пугливо поводит очами...
          Затем поэт восхваляет своего верблюда или коня:
          Легкий наездник не сможет на нем усидеть,
          Грузный и сесть на него согласиться едва ли...
          И в завершении поэт прославляет себя, друга или поносит своих врагов. Это была самая важная часть поэмы, поскольку в ней заключался магический смысл. После этого враг должен был терпеть ущерб, а поэт процветать.
          Возможно, магический смысл заключался в особой структуре текста. Многократное подтверждение слабости и унижение врага само являлось действенной силой стиха.
          Силен Ра,
          Слабы враги!
          Высок Ра,
          Низки враги!
          Жив Ра,
          Мертвы враги!
          Велик Ра,
          Малы враги!
          Сыт Ра,
          Голодны враги!
          Напоен Ра,
          Жаждут враги!
          Вознесся Ра,
          Пали враги!
          Благ Pa,
          Мерзки враги!
          Силен Ра,
          Слабы враги!
          Есть Ра,
          Нет тебя, Апоп!
          Более простые формы текстуальной агрессии заключались в обычных сквернословиях.
          640 год. Арабский халифат. Три придворных поэта аль-Ахталь, аль-Фараздак, Джарир соперничают друг с другом. При этом они не стесняются поливать друг друга отборной и искусно вплетенной в стихи бранью. Вот пишет Джарир:
          Беги, Фараздак – все равно нигде,
          приюта не найдешь,
          Из рода малик день назад ты тоже
          изгнан был за ложь.
          Твоим обманам нет конца,
          твоим порокам нет числа.
          Отец твой – грязный водоем,
          В котором жаль купать осла.
          («Вчера пришла ко мне Ламис....»)
          Оскорбления можно найти не в столь древней литературе. У. Шекспир « Венецианский купец» (акт 3, сцена I):
          " Дай скорей сказать "аминь",
          чтобы дьявол не помешал моей молитве;
          Вон он сам идет во образе жида ".
          Другая традиция искусно сквернословить появилась в Древней Греции. Эти стихи называли Ямбами. Слово «ямб» произошло от имени мифической Ямбы – дочери Бога лесов Пана и нимфы Эхо. Прославилась она тем, что сумела насмешить непристойными стихами богиню Деметру. Первым сочинителем ямбов был Архилох. По преданию своими ямбами он довел до самоубийства невесту Необулу и ее отца. И не странно. Стихи могли быть оскорбительными:
          « Нежною кожею ты не цветешь уже:
          Вся она в морщинах....»
          Или:
          « От страсти трепыхаясь как ворона...»
          В России более привычное название – дразнилки. Дразнить означает « злить, умышленно раздражать чем-нибудь» (Ожегов), « умышленно сердить насмешками». (Даль).
          Отдельно необходимо заметить об «агрессивной субкультуре» Автор может создавать или дополнять ее.
          Принято считать, что литература следует за общественными традициями: налагает табу на агрессию, либо разрешает и поощряет ее, формируя «агрессивную субкультуру».
          Пример с запретом агрессии из Китая. Дело в том, что конфуцианцы считали войну и военное дело достойными презренья. Поэтому, быть может, в китайской поэтической традиции мы не найдем примеров воспевания воинской доблести, ратных подвигов, битв и славы, ради которых нужно умереть.
          В другом случае, произведение, наоборот, отражает имеющиеся агрессивные установки.
          В ирландском эпосе стяжание воинских лавров, более достойно, чем человеческая жизнь. Жажда славы, добычи – вот смысл жизни воина.
          Каждого смертного ждет кончина!
          Пусть же, кто может, вживе заслужит
          вечную славу!
          Ибо для воина
          лучшая плата – память достойная. ( Беовульф с.85)
          Или:
          Так врукопашную,
          Должно воителю идти, дабы славу
          Стяжать всевечную, не заботясь о жизни! (с. 101-102 Беовульф)
          Погоня за славой воина мотивировала человека данного общества к выбору деструктивной линии поведения. Чтобы достичь высокого общественного статуса, нужно было пройти отнюдь не гуманный путь воина, быть мстительным и жестоким.
          Перенесемся в Японию. Там был повторен путь Китая и Ирландии одновременно. До сер. 12в. как и в Поднебесной, японская литература не знала традиции воспевания войны. В 1185 г. к власти пришли военные правители – сегуны из клана Минамото. Популярность приобретает жанр военной эпопеи – гунки моногатари. Сначала их пели бродячие монахи (бива-хоси), потом записали. Гунки формируют новые идеалы: бесстрашие, доблесть и презрения к смерти. Не зря множество их сюжетов посвящено кровавым расправам и массовым харакири. Так эволюционный путь литературы оказался зависимым от социальных условий.
          Есть и другие примеры, когда агрессивное поведение представлялось как норма. Так, в Корее небезызвестны случаи массового потребления в пищу домашних животных. «Те из россиян, кто был в Северной Корее в 70 – 80 годах... рассказывают, что по осени, находиться в провинции было невозможно – там забивали на мясо собак. Забивали в самом прямом смысле этого слова – палками живых. Чтобы мясо было сочнее.... Местные жители воспринимали эти звуки как неизбежную музыку осени: листва шуршит, ручеек бежит, собака визжит...». Подобное утилитарное отношение к животным нашло свое «достойное» место в корейской литературе. Брайен Маерс долго ее изучавший обратил внимание на то, что в корейских романах начала 20 века « часто повторяется один и тот же художественный прием: показывая героя в расстроенных чувствах, автор заставляет его бежать по улице и... пинать подвернувшуюся под ноги собаку. Если в западной литературе этот прием, безусловно, изобличил бы жестокого негодяя, то в корейском романе это всего лишь свидетельство того, что герой юн и порывист».
          Тексты могут продолжать жизнь традициям насилия. Например, обычай родовой кровной мести. В скандинавской поэме «Беовульф» месть « прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье» . Вот что говорит главный герой перед битвой с чудовищем Гренделем:
          «мстя, как должно,
          подводной нечисти
          за гибель гаутов;
          так и над Гренделем
          свершить я надеюсь
          месть кровавую»
          В другом месте поэмы находим:
          «Мудрый! не стоит
          печалиться! – должно
          мстить за друзей»
          Или:
          « За смерть предместника
          отмстил он, как должно...»
          О мести говориться как о чем-то должном. И для древнего германца это были отнюдь не пустые слова.
          В Испанской литературе 17 в. появился интересный жанр – «драма чести». Это были вариации на тему отмщения и восстановления поруганного достоинства – дань традиции агрессивности. В произведениях рефреном проводилась одна мысль – « честь должна быть восстановлена, во что бы то ни стало». К тому, как это должно быть предлагалось несколько сценариев: муж убивает жену заподозренную в супружеской неверности, даже, если сам знает, что это неправда. Лопе де Вега создает крестьянские драмы чести. Самая знаменитая из них « Овечий источник». Она повествует о борьбе крестьян с несправедливым командором монашеского ордена Гомесом. Финал предсказуем. Голова командора нанизана на копье... торжествующие крестьяне и восстановленная честь.
          В драме П.Кальдерона «Саламейский алькальд» обыгрывается схожая ситуация. Крестьянин Педро казнил насильника надругавшегося над дочерью, пренебрегая даже тем, тот оказался капитаном королевских войск. Педро гордо произносит:
          Имуществом моим, о, да
          Клянусь, служу, но лишь не честью
          Я королю отдам именье,
          И жизнь мою отдам охотно,
          Но честь – имущество души,
          И над душой лишь Бог властитель.
          Данные произведения формируют «Культуру чести» изучаемую психологами. Аронсон, Уилсон, Эйкерт подчеркивают ее потенциальную агрессивность и утверждают, что в культуре чести « настоящее или воображаемое оскорбление часто приводит к кровопролитию»
          Резюме:
          – автор может представлять себя в образе агрессора, осуществлять воображаемую агрессию, действуя от первого лица или признавать это. ( Ч. Буковски, Э. Райс)
          – автор переводит свой агрессивный потенциал на собственного героя, открыто не отождествляя с собой. ( Б. Скиннер)
          – автор – реальный агрессор, творящий насилие магическим образом.
          – автор – агрессор, осуществляющий вербальную агрессию в художественных формах. (Архилох)
          – автор создает или дополняет «агрессивную субкультуру».
          Атрибуция жертвы. Автор.
          Автор волен видеть себя не только агрессором, но жертвой. Вспомним мысль Артюра Рембо о творческой жизни поэта: « Поэт превращает себя в ясновидца длительным, непомерным и обдуманным приведением в расстройство всех чувств. Он идет на любые формы любви, страдания, безумия. Он взыскует сам себя. Он изнуряет себя всеми ядами и всасывает их квинтэссенцию....» Здесь поэт не гонитель, но гонимый – он мнит себя жертвой. Например, стихотворение А.Рембо «Стыд», где по мысли исследователей его творчества, в том числе Буйан де Лакот, обыгрываются сцены ссор с матерью (есть т.з. что с Верленом), где поэт, несомненно, жертва. Описание актов агрессии в отношении себя – первая из форм данной атрибуции.
          Этого мозга пока
          Скальпелем не искромсали,
          Не ковырялась рука
          В белом дымящем сале.
          *
          О, если б он сам себе
          Палец отрезал и ухо
          И полоснул по губе,
          Вскрыл бы грудину и брюхо!
          *
          Если же сладу с ним нет,
          Если на череп наткнется
          Скальпель, и если хребет
          Под обухом не согнется.
          *
          Ставший постылым зверек,
          Сладкая, злая зверушка
          Не убежит наутек,
          А запродаст за полушку.
          *
          Будет смердеть как кот,
          Где гоже и где не гоже.
          Но пусть до тебя дойдет
          Молитва о нем, о Боже!
          Постылый зверек, как нетрудно догадаться, сам Рембо, гонимый из приютившего его дома.
          Мисима Юкио японский писатель, так же надел на себя маску жертвы, подробно описав это в своем рассказе под названием «Патриотизм». Там повествуется о событиях 1936 г – путче офицеров против японского правительства. «Рассказ о счастье смерти» ради политической идеи, как сам сказал Юкио, закончился самоубийством главных героев. В 1970 г. после безуспешной попытки поднять военный мятеж М. Юкио совершает харакири по сценарию «Патриотизма». В предсмертной записке было сказано: "Жизнь человеческая ограничена, но я хотел бы жить вечно". «Патриотизм» выступил как прототип виктимного поведения автора.
          В других случаях образ слишком жертвы романтизировался. Тикамацу Мондзаэмон – известный японский драматург. Его перу принадлежит «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки». Сюжет рассказа прост. Приказчик Токубэй, влюбленный в куртизанку О-хацу, отказывается жениться на родственнице своего господина. Приданое, полученное за девушку, Токубэй истратил, и вернуть не мог. А значит, не мог избежать и женитьбы на нелюбимой. Выход один – лишить себя и возлюбленную жизни. Токубэй и О-хацу совершают самоубийство. Пьеса, получившая громкий успех, вскоре была запрещена Японским правительством. Оказалось, что под влиянием « Самоубийства влюбленных...» многие молодые люди стали сводить счеты с жизнью.
          В 1774 г. тиражом в 1500 экземпляров вышла книга И.Гете « Страдания Юного Вертера». « Я бережно собрал все, что удалось мне разузнать об истории бедного Вертера... думаю, что вы будете мне за это признательны», – писал Гете: « вы проникнетесь любовью и уважением к его ум и сердцу и прольете слезы над его участью». С первой строки читатель симпатизировал главному герою и находил его похожим на себя. «Разбитое счастье, прерванная деятельность, неудовлетворенные желания.... чудиться, что «Вертер» написан для него одного» (Эккерман). Германию захлестнула волна самоубийств В 1792 г. Михаил Сушков – мальчик из образованной семьи написал подражание « Вертеру» и застрелился. К этим читателям Гете обращается в начале произведения: « А ты, бедняга, попавший тому же искушению, почерпни силы в его страданиях...». Суицидальную эпидемию в психологии назвали « синдромом юного Вертера».
          «Ну, можно ль поступить безбожнее
          и хуже:
          Влюбиться в сорванца и утопиться
          в луже?»
          Это эпиграмма «русскому Вертеру» – « Бедной Лизе» Н.Карамзина. Сколько молодых особ расставались с жизнью по примеру главной героини писателя. « Написать цитату самоубийства». Пруд этот надолго стал местом паломничества.
          Другой пример – агиография. Это жития мучеников. В данных текстах аутоагрессии придается сакральный вид. А это, в свою очередь, может повлиять на определенные желания. " В десятилетнем возрасте попали ко мне в руки жития мучеников. Я помню, с каким ужасом, который, собственно, был восторгом, читал, как они томились в темницах, как их клали на раскаленные колосники, простреливали стрелами, варили в кипящей смоле, бросали на растерзание зверям, распинали на кресте, – и самое ужасное они выносили с какой-то радостью. Страдать, терпеть жестокие мучения – все это начинало представляться мне с тех пор наслаждением...". Это слова Фон Захер-Мазоха, как известно, родоначальника мазохизма.
          В наиболее оформленном виде атрибуция жертвы образует «виктимную субкультуру». В ней все произведения подчинены общим законам образования и развития сюжета. Жестокий романс – пример такой субкультуры. Возник он в среде низших слоев городского населения и рассказывал об их бедах. В основе романса – горе. Это может быть разбитая любовь:
          «Послушайте добрые люди,
          Что сделал злодей надо мной!
          Сорвал он во поле цветочек,
          Сорвал и стоптал под ногой!»
          Причиной несчастья может быть замужество за стариком или за собственным отцом, надругательство брата над сестрой, страшное предательство. Так, отец, пойдя поводу у любовницы, губит не только жену, но и своего ребенка:
          «Ты, родная дочь, иди к матери!
          Ты мешаешь на свете нам жить!
          Пусть душа твоя малолетняя
          Вместе с мамой в могиле лежит!
          Засверкал тут нож палача-отца,
          И послышался слабенький крик.
          И кровь алая по земле текла,
          А над трупом убивец стоял»
          «Митрофаньевское кладбище»
          Окончание романса всегда – самоубийство, страдание, жестокая месть или смерть от тоски.
          «Закипела тут кровь во груди молодой,
          И по ручку кинжал я вонзила.
          За измену твою, а любовь за мою –
          Я Андрею за все отомстила».
          А. Кофман особо подчеркивает в атмосфере романа две вещи. Во –первых, « слезливость», даже «смакование слезливости»:
          «И ничто меня в жизни не радует...
          Только слезы на грудь мою капают...»
          Во-вторых, особая обостренность, страстность чувства и пристрастие к ужасным деталям:
          «Ну, а мальчик тут мертвый лежал,
          Все лицо его обгорелое
          Страз кошмарный людям придавал».
          В итоге, автор:
          – описывает осуществленный в его отношении агрессивный акт;
          – создает прототип своего виктимного поведения, нагнетая криминальные или суицидальные настроения;
          – сакрализирует и поощряет аутоагрессию.
          – романтизирует суицидальные идеи, делая их заманчивыми и предлагая в качестве жизненного варианта;
          – создает или дополняет «виктимную субкультуру».
          Читатель и персонаж.
          «Смерть автора»... К счастью, это не очередная история с кровью, жуткими подробностями и каким-то убитым автором. Это теория Р. Барта. Ее смысл в том, что автор не абсолютный источник текста, есть и другие. Один из таких – читатель как активный творческий субъект. Он домысливает героя, подражает и воплощает его. Главный герой теперь не только выдумка, но и реальный человек. Имитация образа – это то немногое чем читатель может оживить своего героя, продолжить замысел и смысловую часть произведения.
          А если добавить к этому патологическую агрессивность читателя, то ждать можно чего угодно. Известны случаи, когда агрессивность человека была полностью реализована в рамках поведения художественного персонажа. Речь о вампирах. Например, история Сальваторе Агрона, 16-летнего жителя Нью-Йорка, который в 1959 был приговорен к смерти за несколько убийств, которые совершал по ночам, одевшись в костюм от Бела Лугоши, и заявил в суде, что является вампиром. Еще пример – случай Джеймса П. Рива, который в 1980 застрелил свою бабушку, пил кровь, текущую из раны, а на следствии показал, что несколькими годами ранее о начал слышать голоса вампиров, которые, в конечном итоге, сказали ему, что делать, и обещали вечную жизнь. Тресси Виггинтон из Брисбейна, Австралия (1991), осужденная за убийство человека, чью кровь она затем выпила, постоянно утверждала, что она вампир, и регулярно пила кровь у своих друзей.(Асмолов)
          В указанных случаях очевидно заимствование читателем паттерна поведения литературных персонажей. Агрессивность реализуется в этих рамках.
          Читатель и автор
          В африканской литературе есть традиционный жанр – « поэма-хвала». Особенно она распространена у южно-африканских племен цзюза, цвана, зулу, шона. Поэма обычно пишется в честь вождя или выдающегося человека. Привязка жанра происходит к конкретному человеку и его качествам. А если восхваляемый агрессивен, то и произведение будет косвенно агрессивно. Это может быть выражено в оправдании его враждебных действий, придании им высшего значения и проч. С другой стороны, происходит формирование положительных образцов поведения.
          Великий арабский поэт Аль-Мутанабби был придворным поэтом эмира Сайфа-ад-Даули, имя которого переводиться как «меч державы». Достойным славословия поэт находил и такие качества правителя, как жестокость и беспощадность.
          Судьбу встречает лицом к лицу
          прославленный Меч Державы,
          Бесстрашно пронзает
          ей грудь клинком и рубит ее суставы...
          Нет у него посланий иных,
          кроме клинков закаленных,
          И нет у него посланцев иных,
          кроме отрядов конных.
          Другой пример отношений читателя и автора можно почерпнуть на примере «Сатанинских стихов». Это не только поэзия, но и скандальный роман Салмана Рушди. В нем говориться о жизни Джибрила Фаришты и Саладина Чамчи. Книга в мусульманском мире была принята как оскорбительная. Чтобы это понять достаточно и эпизода. Например, о болезни Джибрила и вызванных ею снах. В одном из таких Джибрил уже не человек, а архангел Гавриил. Гавриил – по-арабски Джибрил – именно он явился Мухаммаду и велел записать священные слова Корана. Снилось, что, нашептывая пророку Коран, Джибрил шептал сразу текст "сатанинских стихов" во славу языческой богини Джахилии, позже удаленных из священной книги. Тем самым Рушди подводит к мысли о том, что Гавриил был одновременно не кем иным, как сатаной. Иранский духовный лидер аятолла Хомейни приговорил автора к смертной казни. Издателей также призывали убить. Всех, кто был связан или заподозрен в лояльности к «Сатанинским стихам» постигала кара. Ни чем другим кроме агрессии по мотивам мести это не назовешь. Еще Э. Фромм писал, что она происходит после причинения ущерба, за который человек считает себя вправе отомстить. То есть книга Рушди была однозначно воспринята как вредоносная. К тому же, месть « имеет иррациональную функцию магическим образом сделать как – бы несвершившимся то, что реально свершилось...» (Э. Фромм). Со временем мщение приобретало все большие масштабы. Многие люди восприняли его как личное дело. Около тысячи правоверных мусульман продали собственные почки для того, чтобы на вырученные деньги ускорить приведение наказания в исполнение. К мщению присоединялись люди, вообще не имеющие отношение к Исламу. Например, письмо в «Литературную газету» некоего Руслана Валиева, озаглавленное:
          «Хоймени прав».
          Р. Валиев писал: « Уважаемая редакция! Хотите знать мнение советского гражданина, но не мусульманина и не из региона традиционного распространения ислама, по поводу книги британского писателя С. Рушди "Сатанинские стихи"?
          Его надо убить! Убить за оскорбление убеждений миллионов людей. Писатель этот знал, на что он идет, ведь он сверхграмотный человек.... И никакими ссылками на защиту прав и свободу мнений и их выражений нельзя оправдать выход этой книги. Хомейни здесь полностью прав».
          Мстили порой уже и не тем. В Пакистане закончился суд. Айюб Масих всего лишь предложил прочесть нескольким мусульманам книгу С. Рушди. И за это был приговорен к смертной казни через повешение. По сообщению правозащитных организаций, в тюрьме у Масиха очень тяжелые условия – практически каждый день к нему применяют пытки. С момента его заключения было совершено несколько покушений на его жизнь.
      &nbs
sp;   Отношения читателя и автора представлены лишь в двух вариантах: восхваление и месть. На самом деле, отношения эти гораздо разнообразней.
          7. Интердискурсивное насилие.
          Агрессия в событийном компоненте произведения, психологии персонажей и т. д.
          «Насилие» здесь исключительно на бумаге и в воображении читателя. Лишь как стилистическая инкрустация, или необходимость, задуманная автором. Изображение насилия может быть для того, чтобы сориентировать читателя, создать настроение и фон повествования. Как злого отличить от хорошего? По поступкам. Тот, кто причиняет вред несправедливо и есть злой. Это контраст, в котором «агрессия» свойство образности персонажей. Приведем простой пример. Имя ветхозаветного Бога – «Яхве» может быть интерпретировано посредством насилия и зла. Яхве переводиться как «огонь поедающий». Т.е ад, огонь – это метафора для описания Бога. Указанием на антагонизм ада и рая, Богу автоматически присваивается положительные черты.
          Существует классификация интердискурсивного насилия:
          По форме:
          Физическое насилие – любое нарушение физической целостности персонажа. Возьмем пример из русской сказки про «Лихо одноглазое».
          Жил – был кузнец. Захотелось ему как-то посмотреть на лихо. Ушел за ним в темный лес, искал и наконец-то встретил. Явилось лихо в образе старухи, попутчика кузнецова съела.... А кузнецу говорит, скуй мне глаз. « Хорошо, – говорит, да есть ли у тебя веревка? Надо связать, а то ты не дашься; я бы тебе вковал глаз.... Взял он толстую веревку да этою веревкой скрутил ее хорошенько... Вот он взял шило, разжег его, наставил на глаз-то ей на здоровый, взял топор да обухом как вдарит по шилу...».
          Моральное насилие, происходит тогда, когда персонажу причиняются душевные страдания.
          Бабель в работе « Топос проституции в литературе...» предлагает рассматривать следующие виды морального насилия. Основная форма – это ложное спасение проститутки, под видом которого происходит вторичное совращение.
          « Более безобидный характер носит “выманивание” у клиентов денег и угощений.... На грани полового “извращения” находится сексуальное и финансовое “укрощение” клиентов». (Бабель)
          Женька в "Яме" А. Куприна говорит: "Все вы дуры! ..." Отчего вы им все это прощаете? Раньше я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на четвереньках, заставляю целовать мои пятки, и они это делают с наслаждением .... Вы все девочки знаете, что я не люблю денег, но я обираю мужчин, как только могу...»
          Образ «морально изнасилованного человека» создал Н.В. Гоголь в «Шинели». Речь о человеке из одного департамента..., но лучше не назвать департамента. Мелкий чиновнишка – Акакий Акакиевич, изощренно и обидно высмеиваемый сослуживцами. « В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха... Молодые чиновники подсмеивались над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки... Только если уж слишком невыносима была шутка... он произносил: « Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?...и в этих проникающих словах звенели другие слова: « Я брат твой»...». Унижения, производимые над Акакием Акакиевичем, были до того досадные, что он практически от них и скончался. И даже писатель, сжалившись над умершим, воскресил его обиду мстительным приведением. Оно бродило по Петербургу и снимало у всех проходящих шинели.
          Явное насилие. «Речь идет о насилии – как оно – показано (репрезентировано)... Это насилие очевидно и осмысливается в качестве такового – как художником, так и зрителем».
          Скрытое насилие. Имплицитное (неявное, неочевидное) насилие, возможно, наилучшим образом было определено Эйзенштейном: «Насилие... присутствует ритмами своего переживания в конструкции произведения»
          По содержанию:
          Нейтральное насилие. Ни каким образом не входит в концепцию произведения, возможно, используется для того, чтобы показать плохих и хороших. Такое насилие встречается повсеместно. Даже в Мери Попинс известной писательницы Памелы Треверс, описываются странные вещи: « ...Потом она (Мери – авт.) сделала очень странную вещь – она отломила у себя два пальца и подала их Джонни и Барби...». Или в сказках Джанни Родари можно встретить интересные моменты. Например: « Принц Лимон устроил в лесу фейерверк, чтобы развлечь графинь. Фейерверк у него был особенный. Он связывал своих солдат-лимончиков попарно и стрелял ими из пушки вместо ракет...».
          Пример практичного садизма дан в сказке «Иван Запечин». Этому самому Ивану досталось кольцо. А кто с ним во дворец явиться получит царскую дочь. Смекнули тут старшие братья и говорят юродивому: « ...Продай перстень нам... Ивашко отвечал: « У меня не продажный, а заветный». Братья спрашивают « Какой завет?». – « А дайте по ремню из спины вырезать». Они согласились. Вырезал Ивашко ремни и положил в карман» . В сказке о «Шурыпе» поп просит своего работника: « Вот что: свари-ка кашицы, позавтракам да рассчитамся. В кашицу да положь-ка першу, да и лукшу, да солёну». Работник возьми и завари в котле всех поповских детей: Пирку, Лушку и Олену. « Эх, озорник», – спокойно ответил на это батюшка: « Я тебе говорил перцу, луку, да соли», да ты, мол, не расслышал – поклал моих детей. «Делать нечего, сели да позавтракали». Позже поп даже благословил убийцу своих детей.
          Гротескное насилие. Например «жестокость» как инструмент " парадокса " в литературе. Парадокс – есть отклонение «некоего качества или свойства от нормы его проявления в обыденном мире человека». «Где мы? – гневно вопрошал Жюль Жанен в 1834 году, рассматривая творения Сада.– Здесь только одни окровавленные трупы, дети, вырванные из рук матерей, молодые женщины, которым перерезают горло в заключение оргии, кубки, наполненные кровью и вином, неслыханные пытки, палочные удары, жуткие бичевания. Здесь разводят огонь под котлами, сооружают дыбы, разбивают черепа, сдирают с людей дымящуюся кожу; здесь кричат, сквернословят, богохульствуют, кусаются, вырывают сердце из груди – и это на протяжении двенадцати или пятнадцати томов без перерыва; и это на каждой странице, в каждой строчке....».
          Трагическое насилие (В. Богомолова). «Эмоции, которые Аристотель определял как сущность трагедии сострадание и страх». Следовательно, сцены насилия вызывающие сострадание и есть трагические. Трагическое осмысление насилия характерно для «исторических произведений». А. Одоевский на основе летописи в поэме «Василько» реконструирует ослепление В. Теребовльского:
          «Взял торчин нож, готовясь к ослепленью;
          Ударил – но не в очи: он лицо
          Страдальца перерезал. « Ты неловок», –
          Сказал Василь. Краснея, торчин нож
          Отер полою; вот его в зеницу
          Ввернул: кровь брызнула из-под ножа;
          Ввернул его в другую, и ланиты
          Уже волной багровою покрыты».
          Правое (неправое) насилие. Позитивная и негативная оценка субъектов творчества – это разделительная черта между правым и несправедливым насилием.
          « Чувство негодования, которое мы испытываем, видя торжество негодяев, и удовлетворение, когда они получают по заслугам» характеризует правое насилие. (В.Богомолова)
          Бабка-долгоноска из сказки « Мужик и черт» воспользовавшись волшебной силой попленяет царство, а самого царя опаляет. По сказке – это несправедливо и подло. И, конечно, правда торжествует, когда царь отсекает ей голову, становиться бабке на одну ногу, дергает другую, раздирая мертвое тело.
          «Волшебная дудка» приводит пример правого насилия. Отец, узнав, что старшие дочери загубили свою сестру, « на ворота (их) посадил, из ружья расстрелял...»
          Неправое насилие – чаще всего неадекватное ситуации. Когда доброго героя убивают те, от кого он меньше всего этого ожидал, или незаслуженно, с особой жестокостью.
          В сказке « Иван-царевич и богатырка синеглазка» коварные братья, только что спасенные царевичем задумывают его убить и с этой целью бросают в глубокую нору. Достаточно распространенный сюжет. Загубить свою падчерицу задумала мачеха в « Морозке». Говорит она: « Ну, старик, отдадим Марфушку замуж»... увези... к жениху; да мотри, старый хрыч, поезжай прямой дорогой, а там сверни с дороги-то направо, на бор, – знаешь, прямо к той большой сосне, что на пригорке стоит, и тут отдай Марфутку за Морозка». Старик вытаращил глаза, разинул рот и перестал хлебать, а девка завыла» . Позже мачеха посылает старика забрать окоченевший труп дочери: « Поезжай, старый хрыч, да буди молодых!».
          Ироническое насилие. Д. Хармс. Рассказ “Реабилитация”. «Рассказчик признается в серии убийств, расчленении, некрофилии, уничтожении младенца и т. п., но одновременно кумулятивность, чрезмерная вычурность преступлений и нелепость оправданий дезавуируют ситуацию, делают ее невсамделишной.... Смешное проявляется в синтактике текста ...». Герой признается: «... потом я бил его примусом – утюгом бил вечером – так что умер он совсем не сразу».
          А. Бирс тоже любил юмор. Чего стоит реплика: « что сказана матерью, обращавшейся к своему сыну, только что отрезавшему ухо у лежавшего в колыбели младенца (рассказ "Клуб отцеубийц"), – "Джон, ты меня удивляешь"» .
          Вот, несколько "страшилок" – авторских и народных:
          Дверь мы ломали-ломали,
          Насилу выломали,
          Мы Олю скрутили, мы Олю связали,
          Насилу ее изнасиловали.
          *
          Мальчик нейтронную бомбу нашел
          С бомбой в родимую школу пришел,
          Долго смеялось потом районо –
          Школа стоит, а в ней никого.
          Или:
          Дети в подвале играли в гестапо –
          Зверски замучен сантехник Потапов,
          Ноги гвоздями прибиты к затылку,
          Но он не выдал, где спрятал бутылку.
          К перечисленным видам насилия можно добавить:
          Традиционное насилие. Оно часто встречается в сказках. Это сюжеты о сражении злых сил русским богатырем. «Вскочил Иван Быкович... Чуду-юду не посчастливилось... с одного размаху сшиб ему три головы... Снова они сошлись...отрубил чуду-юду последние головы, взял туловище – рассек на мелкие части и побросал в реку Смородину». « Смахнул Федор Водович шесть голов, осталось три – не забрала сабля боле. Тогда стали они с Издолищем биться врукопашную... слышит Федор Водович, что в себе силы мало, и кричит: « Царевна, выйди, помоги поганого Издолища победить». Царевна насмелилась, вышла, взяла батог и стала бить им змея поганого. Тогда...этого зверя поганого победили» . Убийство с дальнейшим расчленением змея встречаем в сказках « О трех царских дочках», « Иван– Горошко», « Сучье рождение», « Про Ивана-царевича и Федора Нянькина», « Солдатские сыны», « Два охотника» и т.д.
          Целевое насилие:
          Дидактическое насилие. «Дидактикос» происходит из греческого и означает «наставительный», « поучительный». То есть с помощью «насилия» учат. В русских народных сказках описаны несколько видов подобного насилия:
          1. Сцены «насилия» необходимые для повышения уровня контроля над ребенком.
          Для того чтобы ребенок слушался, родителям важно показать, что с ним случиться не будь их. Для этого регулярно обыгрывается однотипный сказочный сюжет. В нем главный герой не слушает старших и поэтому попадает в ситуации связанные с насилием. «Насилие» над персонажами – как бы следствие ослушания. Пожалуй, самый известный пример – это детская колыбельная.
          «Баю – баюшки-баю
          Не ложися на краю,
          Придет серенький волчок и
          укусит за бочок...».
          Послушаешь родителя (старшего) – не ляжешь на краю, так все будет в порядке. А если нет, так будет худо. В сказках героев наставляют «вещие жены», « Баба-яга», « родители», « животные». Однако зачастую это образы матери и отца. Вот несколько примеров:
          Из сказки « Два охотника». Говорит охотник своим сыновьям: « Ну, любезные дети, во все места ходите, где хотите, стреляйте, только вот в этот лес не ходите». Дети ослушались... зашли в тот лес, заплутали... « Ах это...да недаром! Не послушались отцовского благословенья, так завсегда бывает». Пошел младший брат по лесу: « приходит к огню и видит: лежат двенадцать змей дненадцатиглавых и в котле чтой-то кипит. Он...взял шомпол от ружья и стал мешать в котле, и видит человеческие руки и ноги. Он испугался, потащил назад шомпол, и капелька с шомпола упала прямо змею на голову. Проснулся, зашипел». В сказке «Гуси-лебеди» дочка не слушает родительского наказа и уходит со двора. Это приводит к тому, что злобные птицы похищают ее брата. В «Иван-царевиче и Марье Маревне», « Кащее Бессмертном» главные герои не слушают жен: « Вот тебе ключи и вот серебряный ключ. И которая комната заперта этим ключом, в ту не ходи» – просит Ивана Марья Маревна. Но тот не сдерживается и отпирает заветную дверь. А в комнате прикованный змей, или Кащей, как во второй сказке. Подносит им Иван воды; злодеи обретают силу и освобождаются. Крадут жену-царевну, а самого его, в конце концов, изрубают на куски.
          Позиция послушания одобряется этим фольклором и представляется как наиболее безопасная. Описание «насилия» лишь усиливает указанный эффект.
          2. Сцены « насилия» необходимые для дальнейшей социализации ребенка.
          В этих случаях сказка строиться следующим образом:
          – приводиться конкретная жизненная ситуация (проблема социализации),
          – далее, способ решить ее с помощью насилия;
          – и то, как при поддержке агрессии проблема разрешается.
          Поскольку родители не осуждают подобной линии поведения, ребенок может подражать ей. Сказки рассматривают ряд проблем социализации и предлагают для них «силовой вариант» как наиболее оптимальный:
          – Конкуренция.
          Не в котором царстве, не в котором государстве вопросы первенства решаются силой. « Ну, братцы – говорит Иван-царевич, – давайте силу пробовать: кому из нас быть большим братом.» – «Ладно, – отвечал Иван Быкович, – бери палку и бей нас по плечам»...». Кто кого сильней отходит, тот и старший.
          – Грубость.
          « На грубость надо ответить тем же». Знакомый сюжет. Трое друзей оказываются в избушке в глухом лесу. Двое уходят на охоту, а один готовит пищу. Вдруг появляется старичок: « с ноготок, а борода – сем локтей, плеть тащит три аршина». Первые двое друзей, каждый в свой день, встречают деда, слушаются его наглых требований: « Давай пить, есть хочу... быстрей же». А как все съест, да еще плетьми отхлещет. Наконец, главный герой делает со стариком должное. Завидя его, он усмехается: « Ого, брат, какой ползет бугор!». Пришел к дверям: « Дверь отвори»... « Не велик черт и сам отворишь» (другие до этого открывали деду – авт.). Старик отворил дверь. « На лавку посади!» – « Не велик черт и сам влезешь». Старик сел на лавку. « Давай пить да есть мне!». Сучье рождение (главный герой – авт.) выхватил у него плеть и давай пороть старика плетью... Отжарил..., вытащил в лес и расколол от ели пень...и защемил старику длинную бороду».
          В «Иване-Горошко» сюжет повторяется. В сказке о «солдатских сынах» то же самое. В школе Ивана, да Романа дразнили бавстуками, т.е.незаконнорожденными. Потом от матери узнают они, что отец их в солдатах. И как только в школе снова задразнили, братья уговорились насчет обидчиков: « ...Давай-ка расправимся с ими. Вот Иван, которого ни хватит за руки – рука прочь, хватит за голову – головы нет».
          В сказке про «чудесную рубашку» солдат, поступивший на службу змею, заглядывает в котел со змиевой едой. Он находит там фельдфебеля, у которого служил и от которого получал палки. « Хорошо же, – думает, уж я тебя, дружок, потешу; удружу за твои палки!» И ну таскать дрова, под котел подкладывать как можно больше; такой огонь развел, что не только мясо, все косточки разварил» . «Марфа-царевна», « Мужик и черт» также описывают подобное поведение.
          – Отношения с родственниками.
          Чаще всего, сказка учит терпимому и уважительному отношению к родственникам. Однако встречаются исключения. Сказка « Морской царь и Василиса премудрая» показывает, как можно относиться к злой родне... Долго ли коротко путешествовали царь с орлом: « Сказывает орел... «Посмотри-ка еще, что по правую сторону и что по левую?». – « По правую сторону поле чистое, по левую дом стоит». – « Полетим туда, – сказал орел, – там живет моя меньшая сестра». Опустились прямо на двор; сестра выступила навстречу, принимает своего брата, сажает его за дубовый стол, а ...царя...оставила на дворе, спустила борзых собак и давай травить. Крепко осерчал орел, выскочил из-за стола, подхватил царя и полетел с ним дальше.... говорит орел царю: « Погляди, что позади нас?» Обернулся царь, посмотрел: « Позади нас дом красный». А орел ему: « То горит дом меньшой моей сестры – зачем тебя не принимала да борзыми собаками травила».
          Предательство близкими родственниками так же не могло остаться без наказания. В сказке « Волк медный лоб» Иван царевич приказывает своим слугам – медведю да волку, изловить его сестру. До этого она несколько раз покушалась на жизнь царевича. Сестру нашли под корягой. Привели. Иван-царевич изрубил ее на куски и крикнул: « Вот вам, звери, мясо».
          В сказках « Морской царь и Василиса премудрая», « Колдун и его ученик», «Жар-птица и царь Ирод», дети принимают участие в убийстве своего отца. Они это могут сделать сами: « Василиса Премудрая оборотила коней рекою медовой, берегами кисельными, царевича селезнем, себя – серой утицей. Водяной царь (ее отец – авт.) бросился на кисель и сыту, ел-ел, пил-пил – до того, что лопнул! Тут и дух испустил» .
          В « Колдуне...» дочери лишь косвенно помогают ученику одолеть чернокнижника, однако в конце благодарят его за это. « ...мы думали, папаша тебя совсем закуртепит».– « Вот дорогие мои красавицы, победил я вашего папашу...». – « Вот спасибо,...так и надо». В «солдатских сынах» Баба-яга помогает героям убить своего сына – змея. Скорей всего, убийство «плохого отца или сына» своими родственниками символизирует отказ от прежней жизни и переход героя в мир людей.
          Магическое насилие. Например, колыбельные с пожеланием смерти ребенку. Эти песни, видимо, инициируют символический переход ребенка ко сну.
          Методологическое насилие. Это когда с помощью насилия выражается художественная концепция.
          « Единственное, что реально воздействует на человека – это жестокость” (А. Арто, 1933). Жестокость – не самоцель: “нужна сильно сбитая, сильно структурированная, сильно сцепленная машина, чтобы вообще могло случиться состояние понимания в голове человека – в голове актера и в голове зрителя. <...> Потому что только жестокость может до конца изгнать изображения того, что нельзя изображать». Это идея переживания жестокости в показе, но не в реальности.
          « У нас есть только одна вещь, которая помогает сохранить рассудок, это жалость. Человек, лишенный жалости, безумен». Эти слова принадлежат английскому драматургу Э.Бонду. Стремясь пробудить в человеке чувство сострадания, писатель не раз обращался к теме насилия, детально описывая « великолепие уродства».
          Манифест футуристов воспевал войну и «разрушающую руку анархиста». Там провозглашалось:
          « Смелость, отвага и бунт – вот, что воспеваем мы в своих стихах.... мы воспеваем наглый напор, горячечный бред, строевой шаг, опасный прыжок, оплеуху и мордобой...
          Нет ничего прекраснее борьбы. Без наглости нет шедевров...
          Да здравствует война – только она может очистить мир. Да здравствует вооружение.... Долой женщин!
          Мы вдребезги разнесем все музеи, библиотеки. Долой мораль...»
          Иные формы целевого насилия:
          Описание насилия может иметь любой целевой характер. Например, для придания динамичности сюжету, его популяризации и т.д. Это своего рода коммерческое использование «насилия».
          Джон Клиланд был должен много денег. Кредиторы напирали со всех сторон, и чтобы расплатиться, он вынужден был писать. Из-под его пера вышел непристойный роман «Фанна Хилл, мемуары публичной женщины». Насилие в сюжете, по задумке автора, должно было привлечь читателя. Вместо этого писатель угодил на скамью подсудимых «за растление общественных нравов». Суд поступил мудро: Клиланду была назначена пенсия, с целью предотвращения подобных поступков в будущем.
          «Коммерческое насилие» можно встретить на страницах любых остросюжетных боевиков. Возьмем «Лабиринт смерти» А. Бадина. В рассказе повествуется о людях, которые за вознаграждение решились пройти полный ловушек лабиринт:
          « Насекомые – убийцы уже объели все мясо с лица, выжрали глаза и пробирались внутрь тела сквозь дыры рта и носа».
          « ...негр снова заорал...не удержался и, сорвавшись вниз на желоб, покатился по нему. Мэри, Кэт и Сергей, затаив дыхание, наблюдали, как на пути несущегося вниз негра из дна желоба вылезло острое широкое лезвие. Оно поблескивало в свете тусклых неоновых ламп, а негр несся прямо на него, ногами вперед и дико кричал...Его предсмертный вопль, разнесшийся эхом, завис во влажном, смрадном воздухе лабиринта. Алая, пенящаяся кровь брызнула фонтаном на несколько метров вверх и, образовав пурпурный искрящийся туман, оседала на пол... Разрезанный на две части негр летел вниз с той же скоростью, поливая горячей бурлящей кровью желоб и стены хода».
          В печати нередко применяется прием отвлечения внимания. « В 1960-е годы было обнаружено, что сообщения, направленные против какого-либо мнения или установки, оказываются более эффективными, если в момент их передачи отвлечь внимание получателя от содержания сообщения. В этом случае затрудняется осмысление информации получателем и выработка им контрдоводов – сопротивления внушению.... Газеты стали применять «калейдоскопическое» расположение материала, разбавление важных сообщений сплетнями, противоречивыми слухами, сенсациями, красочными фотографиями и рекламой». Наиболее привлекательны, в смысле отвлечения внимания, материалы с описаниями насилия и жестокости. Они вызывают повышенный интерес у читателя, тем самым, отвлекая его от той информации, которую хотят внушить. Это тоже пример целевого насилия.
          8. Дотекстуальная и посттекстуальная агрессия.
          Дотекстуальная агрессия.
          Она имеет место в тех случаях, когда насилие осуществляется из творческих соображений. Творец, стремиться понять образ, который задумал создать, вжиться в роль. Поэтому и совершает акт агрессии. Вспоминается скандально известное дело художника. Оно наглядно демонстрирует, что такое до-текстуальная агрессия. Во время ЛСД– революции один молодой человек писал картину страшного суда. Он приписался в художественную студию и, для большей реальности картины, начал убивать людей. Всего было шесть жертв. Делал он это для того, как сам признался, чтобы прочувствовать дух «страшного полотна».
          Посттестуальная агрессия.
          Осуществляется в связи с литературой. Может быть несколько вариантов. Первое, когда писатель осуществляет написанное им преступление.
          Случай Д. Самохина.
          Начиналось лето. Душная Москва. Улица Бойцовская – где-то на восточной окраине столицы. Дом. Лестничная клетка. Одинокая фигура шарахнулась направо. Это был мужчина. Он ждал чего-то. Через мгновение вдруг резко повернулся и направился к другой двери. Позвонил в нее. Подождал еще несколько секунд. Опять не открыли. Несостоявшийся философ и писатель – Денис Самохин – так звали человека. За свою литературную жизнь издал несколько детективов – "Кукловод марионеток", "Амбалы", "Бритоголовые" и "Невинен только младенец".
          «Сначала голова». Денис поднялся выше. « Острым, как бритва, скальпелем он подрезал сухожилия на шее так, что оставался след не толще карандашной линии» Этажом выше повезло. Дверь отворила девушка. Незнакомец прижал ее к стенке и потребовал денег. « затем брал в руки нож мясника, чтобы отделить голову от тела на уровне первого позвонка...» Ничего не оказалась, и грабитель заставил шестнадцатилетнюю Веру позвонить соседям. Открыла соседка Юля. Ей было всего 13. «Потом принимался снимать кожу, осторожно подвигая тело и стягивая ее, как чулок, от шеи до пяток» Дальше, как признался Денис, он ничего не запомнил. Однако Юлю нашли с 5-тью ножевыми ранениями в сердце, а Вера, спасаясь, бросилась с пятого этажа. На следующий день газеты захлебывались подробностями: он добивал девочку молотком по голове, душил ее бельевой веревкой....
          Мотивы и способ совершения преступления убийца частью взял из своих романов – таково было заключение экспертизы. Все творчество Дениса Самохина было постепенным переходом из выдуманного мира в реальный. Сначала, он смоделировал преступление на бумаге, потом осуществил. Асоциальное действие, как начало злодеяния, сначала было создано виртуально. Успех у читателя, был в некотором смысле одобрением. Следующим этапом стало само преступление. Таким образом, мы можем рассматривать творчество – как приготовление к преступлению. Известны случаи, когда серийными убийцами практиковались дневниковые записи. Сначала преступления «пишутся», потом вершатся. Причем творчество– это как преодоление морального барьера. В Российской газете был описан подобный случай. Маньяк прежде, чем взяться за нож писал дневники:
          « Автором одного из подобных "произведений" был не так давно проходивший экспертизу в Институте Сербского молодой человек, охотившийся на улицах Москвы за малолетними бомжами и проститутками. Фантазии его питались подробностями приготовления обедов из расчлененных детских тел...».
          Случай Ю. Кравченко.
          Звероферма колхоза «Прогресс» села Новоязовское Днепропетровской области. Юра работал там сторожем. В свои 24 он уже успел понять истину бытия. Открытие это было совершено не без помощи друзей и единомышленников. «Синий лотос» – так именовали они свое «братство». Дружные, сплоченные; жаль, что одновременно эти «братья» были одной из самых кровожадных сатанинских сект.
          Изнасилование и убийство одиннадцатилетнего мальчика было совершено Юрой. Он надругался над ребенком, затем, в соответствии с ритуалом, свернул ему шею. Труп бросил на сеновал. Через некоторое время, «испугавшись гнева односельчан, Кравченко покончил жизнь самоубийством, приняв яд для уничтожения колорадского жука» .
          На квартире был проведен обыск. Сотрудники милиции среди стопок тетрадей и бумаги обнаружили "Сатанистский дневник" (рукопись в общей тетради). Его вел сам убийца. Оказалось, что он планировал еще десять ритуальных убийств, но главное, сам Кравченко давал дьяволу обет «принести в жертву 10 тысяч мальчиков, юношей и мужчин в возрасте от 3 до 30 лет» взамен на получение бессмертия. Не исключено, что убитый мальчик был первой жертвой кровавого списка.
          Стоит отметить, что убийство ребенка осуществлялось, как обязанность, принятая по договору с дьяволом. Автор не моделировал преступление художественными средствами, как в случае с Самохиным, а давал письменный обет совершить его. Он не смаковал подробности убийств, призывая «документальное изложение» лишь в свидетели данного обещания.
          Второй случай посттекстуальной агрессии связан с мифами и тем, какие последствия они получают в реальной жизни.
          Агрессивное поведение, в этом случае, следствие мифа или осуществляется в связи с мифом.
          У славян считалось, что ведьма способна к оборотничеству. И пойманная в хлеву жаба яркое тому доказательство. Если такое случалось, хозяева без тени сомнения выкалывали ей глаз, пробивали лапу или убивали животное. Считалось, что тоже самое должно случиться и с ведьмой. В Западной Болгарии и Восточной Сербии известен обряд вызывания дождя. Во время засухи дети убивали какое-нибудь маленькое животное и хоронили его. Считалось, что пролитые на могиле слезы символизируют дождь. На Ивана Купала – день летнего солнцестояния – принято было уничтожать ведьм. Для этого люди сильно шумели, кипятили на костре иглы, чтобы причинить ведьме боль; калечили и убивали всех животных подходивших к ритуальному костру. ( т.к. считалось, что это пришла ведьма).
          У зулусов и племен банту известна легенда о хамелеоне. Ункулункулу – «старый-престарый» послал хамелеона к людям, и наказал: « Ступай и скажи: пусть они не умирают». Хамелеон пошел рассказать о радостной вести, но оказался слишком медлительным. По дороге он ел много ягод, устал и прилег отдохнуть. Тем временем «старый-престарый» передумал. Он решил, что люди должны умирать и повелел передать это ящерице. Та опередила хамелеона и поведала людям слова божества: « Пусть люди умирают». Вслед за ящерицей явился хамелеон и объявил – « Люди будут жить вечно». Люди возразили, ведь ящерица рассказала им о смерти. С тех пор все люди стали умирать. Такова легенда. Однако она не осталась без последствий. Д. Фрэзер пишет об африканских племенах: « До сих пор баронга и нгони ненавидят хамелеона за то, что он своей медлительностью принес людям смерть. Поэтому, когда они замечают хамелеона, медленно ползущего по дереву, то начинают дразнить его до тех пор, пока он не откроет свой рот, и тогда они бросают ему на язык щепотку табаку и с удовольствием смотрят, как животное корчиться в муках и меняет свой цвет... пока не погибает»
          Видимо, к пост-текстуальной агрессии можно отнести насилие по отношению к автору, в связи с произведением. Например, феномен интеллектуального и физического остракизма.
          9. Иные виды.
          Ассоциативная агрессия.
          «Ну ты змея» – кричит рассерженный муж. Перед нами типичный пример ассоциативной вербальной агрессии. В ней, благодаря автору, люди и животные перенимают друг у друга, часто не лучшие свои черты. Обратимся к наглядным примерам. Скажем, образ еврея в литературе. «Майн кампф» А.Гитлера содержит много наглядных и простых образов. «Евреи изображались рядом с ползающими в грязи крысами и тараканами – в расчете на то, что в сознании людей возникнет устойчивая связь между образом еврея и образом паразита»(D.Halpern).
          Ассоциации могут быть в форме имяобразования. В 1507 г. в Германии началась компания по уничтожению еврейских книг и обращению всех евреев в христианство. Против этого выступил известный гуманист И. Рейхлин. Пародируя Пфефферкорна – зачинщика карательной акции, он издал книгу « Письма темных людей». Рейхлин, конечно, выступал от имени своих оппонентов. Книгу сочли подлинной. В ней содержались послания от разных людей к Ортуину Грацию. Возможно, это был сам Пфефферкорн. У людей были говорящие имена: Ослятий, Навозий, Тупиций...
          Игровая агрессия.
          Представьте ситуацию. Идете по улице. Вдруг вас окружает толпа странно одетых людей. Они громко кричат, что-то требуют, угрожают, и, тут кажется Вам, самое время пуститься наутек. Бежать было бы можно, если только вы не в русской деревне. Ведь, то, что выглядит как агрессия, на самом деле обрядовая игра, а звучащие угрозы – славянский календарный фольклор. Рождество, масленица, день святого Юрия в России, Сербии, Болгарии и других странах сопровождался пением особых песен. На рождество – это колядки, весной – масленичные и Юрьевские песни. Люди рядились и ходили по домам просить угощений. Радушных и хлебосольных хозяев славили, жадных – ругали. Поэтому, многие из этих песен по форме напоминают вербальную агрессию. И толпа, обступившая Вас, всего на всего ряженые, требующие гостинцев. Делают они это по-разному:
          Угрозы и шантаж, предшествующие просьбе.

          Я пришел к вам,
          Чтоб сказать,
          Что сегодня коляда:
          Что-нибудь мне надо дать,
          Рад я буду это взять.
          Кто не даст мне ничего,
          Обругаю я его.
          Знать его я не хочу,
          Как медведь я зарычу.
          ( с.22)

          – Мы пастушки малые,
          Рады, если б брали мы
          Колядочки в ручки,
          Когда б хозяева дали.
          Если же не дадите,
          Тогда получите:
          Мы все побьем
          На столе и под столом ( с .30)

          Кто не даст пирога,
          Тому сивая кобыла,
          Да оборвана могила.

          А вот примеры из жнивных песен:

          Пусти, пан, домой нас,
          Пока тебя просим,
          А то там у леса
          Мы тебя повесим.
          Повесим у рощи,
          Повесим у леса,
          На яворе будешь
          Висеть сколько влезет.
          Староста без головы,
          Эконом без ока,
          Будто его выклевала
          На поле сорока... ( с 50)

          Заходи ты, солнце, за красные выси.
          Отпусти домой нас ты, староста лысый.
          Отпусти домой нас, очень тебя просим,
          А если не пустишь, мы тебя удушим. (с.280)

          Конопли как полем,
          Стоит пан как сажень,
          Каждую травинку
          Палкою укажет:
          « Проклятая сволочь!
          Тебе траву не жалко?
          Так тебе глазища выколю я палкой»
          Если вы глаза нам,
          Мы тогда усы вам
          Выдернем и ими
          Вытрем сапоги мы. (с. 283)
          Содержание других песни зависело от того, угостят или нет. Реальная агрессия, в данном случае, не исключена. Ряженые и вправду могли разозлиться, если их прогоняли. Поэтому, подобные песни имели два завершения: хвалебное, если подавали и срамное, если отказывали. Вот несколько примеров:
          Таусень, Таусень!
          Дай блин, дай кишку,
          Свиную ножку
          Всем понемножку!
          Неси – не тряси,
          Давай, не ломай!
          Если подадут
          У доброго мужика
          Родись рожь хороша:
          Колоском густа,
          Соломкой пуста!
          Если не подадут
          У скупого мужика
          Родись рожь хороша:
          Колоском пуста,
          Соломкой густа. ( с. 17)

          Мы ранешенько вставали,
          Белы лица умывали,
          Круг поля ходили,
          Кресты становили,
          Егорья окликали:
          « Егорий ты наш храбрый,
          ... спаси нашу скотинку»...
          Если подадут
          Спасибо тебе тетушка,
          На добром слове,
          На добром подаяньи!
          Дай тебе бог
          Сто быков– годовиков,
          Двести телушек,
          Все годовушек !
          Если не подадут
          Злая тебе, баба,
          Пень да колода,
          На раменье дорога!
          В тартарары провалиться
          Назад поворотиться,
          Чертовы горы пройти,
          Назад дороги не найти! ( с 34)

          Зеленого Юрия водим,
          Масла и яиц просим,
          Бабу-Ягу изгоняем,
          А весну призываем!
          Если не подадут
          У ворот сосна,
          Упадет она,
          Ваши ворота,
          Из болота,
          Ваша хата,
          Мышами богата,
          В вашем саду
          Кроты пашут! ( с.39)
          Все перечисленное, отнести к агрессии можно только по внешним признакам. В социальном контексте, подобный фольклор лишь часть традиционных обрядов славян. Таким образом, к игровой агрессии Э. Фромма в виде тренинга на мастерство (напр. сражение на мечах), можно добавить агрессию в традиции вообще, если последняя предполагает игровую форму.
          Пример посттекстуальной игровой агрессии. « В земле была нора, а в норе жил да был хоббит...Прост-прост, а всегда выкинет что-нибудь неожиданное». Вы не ошиблись – это Джон Рональд Руэл Толкин. Его книги написаны в жанре фэнтези. Фэнтези так и переводиться – фантазия. Сказочные континенты, храбрые герои, битвы и многое другое поместилось там. Более того, благодаря Д. Толкину родилась целая субкультура – «толкинисты». Это молодые люди, сменившие простые имена на сказочные, по несколько раз в году превращающиеся в героев известного писателя. Игры толкинистов имитируют бои сил добра и зла и по форме напоминают агрессию. Условия игр приближены к реальности: традиционные костюмы, доспехи, и, главное, сам поединок.
          Известный психиатр В. Франкл, говоря об игровой агрессии, утверждал, что она существенно повышает уровень агрессивности человека. С другой стороны « все люди в той или иной степени имеют потребность в компенсаторной игровой деятельности... Игрок компенсирует ущербность своей социальной жизни через свое непосредственное участие в игре». (Ильин). Значит, в данной игре читатель – участник компенсирует нехватку агрессивности в обыденной жизни.
          Резюме:
          1. В ходе работы было выдвинута «теория контроля», объясняющая происхождение агрессии. Ее суть в том, что человек агрессивен ко всему незнакомому и неподконтрольному.
          2. В главе «Раздвоение» были проиллюстрированы особенности насилия – «тенденции самоустранения от агрессии», органически присущей всем людям. Это стремление исключить агрессивный образ из своего «Я».
          3. Далее предложена структура агрессии и даны классификации этого феномена в литературе и творческой жизни. ( Интерсубъективное, Интердискурсивное, корпоративное, гендерное насилие и т.д.)
          4. Рассмотрены варианты взаимодействия насилия и художественной литературы. Они следующие:
          – литературные образы (символы) – следствие врожденной агрессивности.
          – литература – сама может быть актом агрессии;
          – литература – может содержать описание насилия
          – агрессия может быть следствием или источником литературного творчества;
          – литература – может влиять на уровень агрессивности; служить агрессивным целям.
          5. Сформулированы основные особенности насилия (агрессии) в литературе. Они таковы:
          – Кросс-культурность, в некотором смысле вариативность насилия (агрессии). Это значит, что один и тот же предмет в разных культурах может быть воспринят по-разному. У одних он станет формой выражения агрессии, у других – нет. Пример с инвективной лексикой. Газетная статья о военном атташе США в Корее назвала его жену – «свиньей». Неслыханно. Скандал? Вовсе нет. Все оттого, что «свинья» в Корее не ругательное слово, а ласковое женское прозвище.
          Следовательно, в кажд

Насилие (агрессия) и литература (2 3)